Блог‎ > ‎

В связи с утратой доверия

Отправлено 18 мая 2015 г., 14:57 пользователем Илья Дементьев
Когда-то в моём детстве люди, кажется, доверяли друг другу больше. В транспорте висели аппараты с билетными лентами — надо было бросить в такой аппарат пять копеек в автобусе или троллейбусе, три — в трамвае, после чего отмотать себе билетик. Ни видеокамер, ни людей в униформе. «Совесть — лучший контролёр», — гласила надпись в салоне. Советский режим, который потом стало хорошим тоном именовать тоталитарным, всё же до некоторой степени доверял своим гражданам. И, что, может быть, ещё важнее — демонстрировал, что доверяет. им Воспитательное значение этого акта трудно переоценить. Тогда тоже были контролёры, но не было кондукторов, бремя забот по «обилечиванию» пассажиров возлагалось на них самих. Эта школа доверия со всей безнадёжностью канула в лету: теперь за пассажирами пристально надзирают кондукторы, за которыми надзирают контролёры. Кто надзирает за контролёрами, не знаю, но уверен, что есть и такая профессия — демократическое общество, как известно, не страдает профицитом доверия к гражданам.

В городе моего детства не было кодовых замков и домофонов. Соседний немецкий дом имел три этажа и два входа — парадный и чёрный, и оба были открыты днём и ночью. Нас манили секреты немецкого зодчества — ажурные решётки, резные двери, витые лестницы, запах старины из подвала, окна как бойницы, гаргулья на фасаде. На втором этаже у жильцов была кухня — как я понимаю, коммунальная. Поскольку до войны в доме проживала, может, одна только семья, они как-то управлялись с помощью одной Küche. В советское время все комнаты дома заселили разные семьи, так что им приходилось пользоваться общей кухней на втором этаже. Туда, разумеется, тоже можно было войти с улицы любому — я до сих пор помню бело-синюю плитку над их раковиной. На ней красовалась надпись «Чистота — залог здоровья», которую перевела мне с немецкого жившая в другом подъезде того же дома Лилия Васильевна Перская, человек удивительной доброты и редкой порядочности. 

В этой кухне у них стояли кастрюли и сковородки, прочая посуда. Мы заходили в дом с улицы и, по-моему, побаивались, как бы нас не застукали на чужой кухне. Однако запоров и щеколд там не появилось вплоть до Перестройки, когда и сам немецкий дом подвергся некоторой реконструкции.

Сегодня уже редкий дом в нашем городе не имеет кодового замка, домофона или злой собаки. 

Иногда я думаю, что всё-таки при всех технических достижениях, революции в коммуникациях и успехах генной инженерии мы несколько деградировали. Почему градус доверия в нашей стране настолько радикально снизился по сравнению с советским временем? Это необратимый процесс или просто мы временно застряли на пути прогресса?

Было время, когда мне мнилось, что идеальное общество, основанное на взаимном доверии, уже воплотилось на нашем свете, снабдив мою страну образцом для подражания.

Семнадцать лет назад я впервые побывал в Швейцарии, и тогда самым большим потрясением для меня стало посещение могилы Владимира Набокова в Монтрё. Был погожий день, хотя и февраль. В Швейцарии в этом месяце не хочется доставать чернил и плакать — бывает очень спокойно, особенно на кладбище. Могилу найти было не очень трудно, вопрос заключался в том, как почтить память великого русского писателя. Неподалёку в сторожке, если к швейцарским строениям уместно применить такое слово, были выставлены цветы на продажу. Аккуратно пристроенные ценники, в сторонке — коробка с табличкой: «Деньги кладите сюда, пожалуйста». Ни одной живой души. Совесть — лучший контролёр.

Мне тогда показалось, что Швейцария — это парадиз. Такое место на земле, которое соединило идеалы прошлого и идеалы будущего, которое, кажется, уже наступило здесь и сейчас, на лазурном берегу Женевского озера. 

С тех пор я был в Швейцарии неоднократно, и память о посещении могилы в Монтрё всегда оберегала меня, поощряя довольно беспечное поведение. В этом году, в апреле, мне довелось пойти с друзьями в Женевский музей искусства и истории. Шёл страшный ливень — ещё шумней чернил и слёз. На входе в музей мы свернули свои зонты, у меня был красивый новый  зонтик — из Москвы, ещё с биркой, украшенной надписью на кириллице. Служительница указала нам на большую деревянную конструкцию, где в беспорядке были расставлены разношёрстные зонты посетителей. Раздеться следовало в гардеробе, вход в музей был бесплатным — богатые страны могут себе позволить такую роскошь, которая всегда на европейской почве болезненно рифмуется в моей памяти с унижением за свою страну, которое я испытываю в Эрмитаже и Третьяковке, где, как известно, иностранцы платят за входной билет больше, чем российские граждане.

Внимательно изучив экспозицию и познакомившись с продукцией местного кафетерия, мы отправились к выходу. Каково же было моё изумление — второе после могилы великого писателя, — когда я не обнаружил своего зонта на том месте, где его оставил. Все его соседи были на месте, но мой новенький зонтик с удобной ручкой пропал, как будто, с любезного разрешения публики, ему надели красный цилиндр.

Увы, Швейцария, благословенная страна сыра и шоколада, приют гонимых и последний адрес несчастной маленькой дочери Достоевского, превратилась в государство, в котором нельзя уже оставить без присмотра зонтик в учреждении культуры.

Следом за ушедшим в небытие миром моего детства и Швейцария превратилась в страну, где нужно надзирать и наказывать. Идеала больше нет — когда память говорит, она почему-то в основном говорит вздохами. Чистота — залог здоровья, а совесть — лучший контролёр. Эти максимы моего детства как-то незаметно состарились вместе с моим миром — и теперь кодовые замки на дверях наших подъездов запирают нечто большее, чем сокровища мещанского быта. 

Они закрывают от нас прошлое, которое в эпоху, когда деревья были большими, отличалось чуть большим доверием людей друг к другу — и в унаследованном от немцев советском городе, и в городке на холмистом берегу швейцарского озера. 

Но иногда мне кажется, что мой зонтик, возможно, защитил от дождя человека, которому это было нужнее в тот момент, чем мне. И становится немного совестно за недоверие, которым я заразился от состарившегося мира. Тогда ностальгия отпирает любые кодовые замки и возлагает цветы к могиле великого писателя.
Comments