Блог‎ > ‎

Упражнение в стрельбе

Отправлено 8 июл. 2018 г., 1:37 пользователем Илья Дементьев
«Колыбель качается над бездной, — начинает вещать память Набокова, — и здравый смысл говорит нам, что жизнь — только щель слабого света между двумя вечностями тьмы». В эту щель, однако, временами проваливаются весьма примечательные персонажи. Эстетические отношения искусства к действительности тем хороши, что дают возможность вытворять что угодно. Мы привыкли — с лёгкой руки Томаса Венцловы — ассоциировать «кёнигсбергский текст» с Иосифом Бродским, которого — чего уж там — в самом деле будто ошпарило в городе, где деревья что-то шепчут по-немецки. Но городской текст — понятие, которое описывает не только отношение поэта к городу, но и — как это ни удивительно — и города к поэту. Вот лишь один пример. В Калининграде историко-филологический факультет пединститута, переживший многочисленные административные метаморфозы и воссозданный в форме института гуманитарных наук, располагался почти всю свою историю на улице Чернышевского. Городская топонимика — прежде всего названия улиц — это и есть городской текст в самом прямом смысле слова. Самое красивое здание университета имени Иммануила Канта в Калининграде находится тут, на улице Чернышевского, это корпус бывшей школы имени Крауса и Гиппеля, двух кёнигсбергских деятелей эпохи Просвещения. Улица Чернышевского в девичестве носила имя Штегеманштрассе в память о прусском юристе и чиновнике Фридрихе Августе фон Штегемане (Friedrich August von Staegemann, 1763—1840), возглавлявшем Прусский банк (кстати, параллельная улица сегодня — Банковская). С ним были знакомы оба — Краус и Гиппель, так что нет сомнений, что размещение школы их имени на этой улице было сознательным актом градоустроительной воли. Городской текст в приличном городе — это всегда палимпсест. Штегеман был женат на красавице и умнице Элизабет фон Штегеман, урождённой Фишер, в первом браке Граун (1761—1835). Она была писательницей, руководила салоном, в котором собиралась интеллигенция — от жившего многие годы в Кёнигсберге Иммануила Канта до задержавшегося там ненадолго Генриха фон Клейста. Об этой замечательной даме и её круге общения, включавшем Клейста, давно уже написала Анжелика Васкиневич (Anzhelika Vaskinevich) в статье, к которой я с отсылаю со спокойной душой. Улица Штегеманштрассе в 1945 году попечением военных властей ненадолго стала Комендантской, но уже вскоре была переименована в честь Николая Гавриловича Чернышевского (1828—1889). Ни Штегеман, ни Чернышевский не были комендантами, поэтому не так легко найти сокровенный смысл этого транзита, подкреплённого приказом командующего войсками Особого военного округа. Клейст, впрочем, такой транзит между двумя городскими текстами как раз поддерживает: - во-первых, комендантом Берлина в 1809 году был Фридрих Генрих Фердинанд Эмиль фон Клейст (1762—1823), граф Клейст фон Ноллендорф и родственник великого немецкого поэта Генриха фон Клейста, участник мирных переговоров с Наполеоном до восточнопрусской катастрофы армии Фридриха Вильгельма III; - во-вторых, Комендант — один из главных героев новеллы Генриха фон Клейста «Маркиза д'О». В ней рассказывается об осаде суворовскими войсками крепости в Верхней Италии, однако текст можно смело трактовать и как предчувствие трагической судьбы других крепостей. Клейст пишет: «Но, раньше чем женщины успели взвесить трудности и лишения, которые ожидали их в осаждённой крепости, и ужасы, угрожавшие им в незащищённом имении, и решиться на тот или иной выбор, цитадель уже оказалась окружённой русскими войсками и коменданту её было предложено сдаться». «Маркиза, — продолжает повествователь, — оказалась с обоими детьми на площадке перед замком, где кипел бой и в ночи сверкали выстрелы, которые погнали вконец растерявшуюся женщину обратно, в горящее здание. Здесь, к несчастью, как раз в ту минуту, когда она собиралась ускользнуть через заднюю дверь, ей встретился отряд неприятельских стрелков; завидев её, они вдруг остановились, перекинули ружья через плечо и с отвратительными гримасами потащили её за собой». Атмосфера в цитадели слишком прозрачна, чтобы можно было продолжать аналогии без опасений. Комендантская стала улицей Чернышевского, и Клейст был забыт (ему досталась улица совсем в другой части Кёнигсберга, да и ту жадные до символического капитала нацисты переименовали в честь лётчика Освальда Бёльке в изъявление признательности за его гибель в Первую мировую во Франции; в Калининграде же она стала Краснодонским переулком). Чернышевский полемизировал, обсуждая эстетику, с левым гегельянцем Фридрихом Теодором Фишером, но этот Фишер, кажется, родственник отца Элизабет фон Штегеман не больше, чем Роберт Фишер — прототип протагониста «Защиты Лужина». В общем, прямой связи между Штегеманом и Чернышевским не наблюдалось. Однако что делать — городской текст всегда представляет собой сад расходящихся тропок. Есть связывающая Штегеманов и Чернышевского линия, о которой едва ли могли догадаться те, кто в 1946 году перекраивали топонимику. Элизабет фон Штегеман — прапрапрабабушка Владимира Владимировича Набокова (1899—1977) [об этом факте также напомнила несколько лет назад Анжелика Васкиневич в докладе о кёнигсбергских предках писателя]. Её дочь от первого брака Анна Теодора вышла замуж за Николаса фон Корфа (кстати, тёзку русского губернатора в Пруссии в годы Семилетней войны), внучка этой пары Мария стала бабушкой писателя, выйдя замуж за Дмитрия Набокова. Обо всей генеалогии Владимир Набоков подробно рассказывает в романе «Память, говори!» Набоков — прапраправнук фрау Штегеман, в честь фамилии которой была названа улица, где теперь располагается университет, в котором начало нового столетия было ознаменовано Набоковскими чтениями, которые организовала Мария Дмитровская в 2000 году. Самого Штегемана, правда, Набоков жаловал не особо, назвав его попросту «второстепенным поэтом». Штегеман и правда писал какие-то патриотические стихи (можно подумать, будто Набоков читал их), но улицу назвали в городе, где он служил в самый ответственный период Наполеоновских войн, не по этой причине. Однако Набоков — это и читатель Чернышевского, встроивший биографию революционного демократа в роман «Дар» (1938). Чернышевскому там досталось на орехи, как известно, и не только по причине того, что он тоже оказался второстепенным поэтом («Боюсь, что сапожник, заглянувший в мастерскую к Апеллесу, был скверный сапожник», — пишет Набоков о Чернышевском по этому поводу). Есть в биографии Набокова и комендант — в «Других берегах» писатель вспоминает об этом предке: «...герой Фридляндского, Бородинского, Лейпцигского и многих других сражений, генерал от инфантерии Иван Набоков (брат моего прадеда), он же директор Чесменской богадельни и комендант С.-Петербургской крепости — той, в которой сидел супостат Достоевский». Иван Александрович Набоков (1787—1852) отличился в сражении при Фридланде (Правдинск в полусотне км от Калининграда) и был похоронен на Комендантском кладбище возле Петропавловского собора — главного храма Петропавловской крепости, где отсидели и Достоевский, и Чернышевский. Нелюбовь к Достоевскому — это у Набоковых тоже, видимо, в крови. Возвышенное и комическое соединяются в этой топонимике — чета Штегеманов, Чернышевский и Набоков образуют единый хронотопоним, лучше которого для идентификации улицы, где русский человек всё время на rendez-vous с немецкими интеллектуалами под присмотром бдительных комендантов, не найти. «— А почему вам явилась такая дикая мысль? — вмешалась Александра Яковлевна. — Ну, написали бы, — я не знаю, — ну, жизнь Батюшкова или Дельвига, — вообще, что-нибудь около Пушкина, — но при чем тут Чернышевский? — Упражнение в стрельбе, — сказал Фёдор Константинович» (Набоков В. Дар).
Comments