Блог‎ > ‎

Путешествуя среди призраков

Отправлено 13 авг. 2014 г., 07:33 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 13 авг. 2014 г., 07:34 ]

«Лорд Эгремонт помещает судьбы своих героев в широкий исторический контекст: воспроизводя свидетельства о насилии советских военных в отношении гражданского населения Восточной Пруссии, он напоминает о пепелище, оставшемся за спинами солдат. Культурные предпочтения автора не ограничиваются немецкой классикой, он хорошо ориентируется и в русской литературе, отсылая читателя то к Достоевскому, то к Тургеневу, то к Толстому. Истории, связанные с этими местами, поражают разнообразием сюжетов, в которых каждому нашлось дело: кайзер Вильгельм охотится, Томас Манн отдыхает, Кэте Кольвиц рисует, Арно Зурмински вспоминает, Михаэль Вик исполняет божественную музыку, Юрий Иванов борется за руины Кёнигсбергского замка, Иосиф Бродский вслушивается в то, как "деревья что-то шепчут по-немецки". 

Некоторые детали лучше, чем учебник истории, отражают суть времени. Иоханнес Йенике, евангелический пастор, оставшийся здесь после войны, жил в крайней бедности, но наслаждался прогулками по пустым церквям в компании овчарки, которую он считал своей защитницей, пока не продал ее одному русскому за мешок муки. Зимними вечерами пастор мог по крайней мере читать при свечах — подлинные ценности обрели настолько конкретное выражение. Взгляд автора — сочувствующий, он радуется и грустит вместе со своими героями. В нем нет какой-то антипатии к русским, порой он отмечает пристрастное отношение некоторых свидетелей пребывания Красной армии в Восточной Пруссии, таких как Ганс фон Лендорфф, представивший в "Восточнопрусском дневнике" жуткую картину насилия, совершенного над мирным населением. Йенике старался смотреть глубже: "Конечно, — резюмирует Эгремонт, — это был Достоевский, кто понял души тех, кто вторгся в Восточную Пруссию. Йоханнес Йенике видел их не как только русских, но как ужасающе человечных в своей смеси демонического и ангельского". 

Оптика понимания, которая была характерна для самых чутких умов (от Достоевского и Йенике), удерживается Эгремонтом на протяжении всей книги. Он нередко обращается к опыту слабых — детей, евреев перед лицом нацистского террора, вообще, униженных и оскорбленных людей, попавших в мясорубку истории. Другая важная черта дискурса о прошлом этой, по мнению некоторых, "дичайшей части Европы" — многомерное видение этнокультурной истории региона. Немцы здесь были немного не такие, как в основной части Германии (чувствуя себя на краю цивилизации, они многие вещи воспринимали с обостренной болезненностью); рядом с ними жили евреи, литовцы и поляки, потомки зальцбуржцев и французских гугенотов. Эгремонт знает даже о восточнопрусских староверах-филипповцах, которые мало известны и нашим соотечественникам. Это не тривиальный рассказ о немцах, на место которых пришли русские; это скрещение судеб многих людей, история того, как страхи превращались в надежды и наоборот.

Русские, кстати, тоже не имеют общего выражения лица: "советский немецкий" писатель Рудольф Жакмьен и постепенно открывающий для себя очарование старого города Юрий Иванов; вслушивающийся в эхо Первой мировой Александр Солженицын; нынешние калининградцы, которые удивляют Эгремонта многообразием своих симпатий к кёнигсбергским землякам, — автор пересказывает разговор с университетским профессором о памятной доске на доме Агнес Мигель в Калининграде: "«Разве не имеет значения, — спросил я, — что она написала поэму во славу Гитлера?» Профессор сказал, что некоторые  хорошие поэты прославляли Сталина". Русские еще не разучились удивлять: в честь Агнес Мигель, которая и в Германии уже имеет мало поклонников, они назвали школу. Неугомонность и отзывчивость русской души тоже хорошо объяснил в свое время Достоевский.

Макс Эгремонт смог написать большую и интересную книгу о порывах души человеческой. Это настоящая история чувств. Вот Марион фон Дёнхофф выполняет долг перед слушавшим лекции Канта предком и организует установку памятника прославившему эту землю философу, который, как заметил Юрий Иванов, принадлежит не русским или немцам, а всему человечеству. Вот Мартин Бергау возвращает память о массовом убийстве евреев в Пальмникене — об одном из последних актов холокоста. Сам Эгремонт, в чисто британской манере старающийся сохранить беспристрастность, иной раз дает волю сочувствию и удивлению: "Чудесным образом дом Манна, символ открытия великим писателем дикой земли и преходящего мира, выжил". В другом месте он тактично передает удивление своего собеседника по поводу калининградского памятника командиру советской подлодки, потопившему лайнер "Вильгельм Густлофф": "Должна ли такая трагедия праздноваться публично?" (...)

Путешественник — живой человек, а человеку свойственно ошибаться. Допуская мелкие неточности, Макс Эгремонт как будто оказывается одним из персонажей собственной книги, бесхитростно выдавая изредка желаемое за действительное, он не может не вызвать у читателя симпатии искренним желанием понять чувства своих героев и сохранить о них добрую память».

Comments