Блог‎ > ‎

Перевод с франзцуского

Отправлено 2 июн. 2019 г., 04:19 пользователем Илья Дементьев
Роман Лорана Бине «Седьмая функция языка» мне не понравился, хотя, надо отдать должное, раскрутили его неплохо: в Фаланстере русский перевод занял первое место в топе продаж в этом месяце. Нетленкой его точно не назвать, однако меня заинтересовали некоторые нюансы перевода, о чём придётся высказаться чуть подробнее. Поскольку в центре книги — проблематика языка, к языку и особое внимание. Из любопытства я буду иногда сравнивать русский перевод с английским, который выполнил Сэм Тэйлор (Binet L. The seventh function of language / transl. Sam Taylor. N.Y., 2017). Замечу, что Сэм отнёсся к своей задаче переводчика с необъяснимой вольностью. Например, в начале романа рассказчик говорит: «Как бы я хотел, чтобы Фабрис Лукини перечитал для нас этот фрагмент» (с. 12—13; здесь и далее в скобках указываю страницы по изданию: Бине Л. Седьмая функция языка / пер. с фр. А. Захаревич. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2019. 536 с.). В русском переводе фигурирует то же лицо, что и в оригинале, но Тэйлор, сочтя, вероятно, персонажа малоизвестным для американской публики, смело меняет персоналию: «I wish Anthony Hopkins would reread this passage for us...» (p. 5 нью-йоркского издания). Включить в текст Энтони Хопкинса было смелым шагом, с таким же успехом наша переводчица могла бы заменить Лукини на Ефима Копеляна, но роман едва ли стал бы от этого лучше. Анастасия Захаревич, как мне показалось, в целом держится достаточно близко к оригиналу. В некоторых случаях она даже смело пренебрегает политкорректностью: например, пишет о неграх (с. 31) там, где в оригинале 'чёрные' — Noirs (в английском переводе — black people). В других местах переводчица проявляет изрядную креативность в передаче игры слов. В переводе фрагментов из книги «Ролан-бартский для начинающих» Анастасия Захаревич использует графические образы музыкальной нотации, вставляя ноты прямо в соответствующие места текста: «в зеркальных рефракциях (ре)-фракциях», «замкнутого поля (по-ля)» (№ 5 и № 7; с. 34). В оригинале этих музыкальных аллюзий нет: в этих пассажах присутствует другая игра слов. В первом случае — омофония слов jeu / je ('игра' / 'я'): «je dans un jeu (je ?) de miroirs»; во втором — омофония champ / chant ('поле' / 'песня'): «champ (chant) clos». То есть приём омофонии был отброшен, и переводчица решила сообщить тексту немного музыкальности. Во фрагменте № 3 Бине использовал другой приём, заговорив об «эксплуатации твоей эк-зистенции» (l’exploitation de ton ek-sistence), тут слово existence ('существование') намеренно искажается до формы ek-sistence. Сэм Тэйлор пошёл ab ovo и предпочёл форму egg-zistence (р. 20), но Анастасия Захаревич оставила обычную "экзистенцию", упустив шанс достроить свою музыкальную тему. А ведь можно было, например, написать о "соль-ществовании", «ми-роздании» или хотя бы ре-альности. Замечу, что тем не менее счёт в её соревновании по игре в слова с Тэйлором в этой главе всё же 2:1 в пользу наших, потому что в № 5 Тэйлор написал попросту «a game of smoke and mirrors», а в № 7 — «the enclosed field». Анастасия Захаревич смело прибегает к русским жаргонизмам, хотя это порой рискованно: напр., хипеж (с. 21, в оригинале bordel, в английском hell). Некоторые решения в ситуации, когда надо было совершать лексический выбор, мне показались сомнительными. Например, в ряду реакционеров, сталинистов и фашистов у Бине упоминались также буржуа (les bourgeios; Тэйлор предпочёл "средние классы", the middle classes), а русская переводчица — обывателей (с. 29). Фамилию Соссюра герой Бине переиначивает в Шоссюр (Chaussure), то есть Башмак. Английский переводчик оставил французское слово, но Анастасия Захаревич предпочла написать Дососюр (с. 45), и у меня нет уверенности, что это оптимальное решение. В иных случаях русский читатель получал коннотации, которых не было в оригинале. Это неизбежно в случае переводов, осуществляемых в богатых культурных традициях, но всё же не всегда желательно. Вот пример: Симон Херцог рассказывает Байару, какие факты биографии собеседника он смог определить по внешнему виду; тут очевидна аллюзия на Шерлока Холмса, однако прямой цитаты нет. Байар вскрикивает в изумлении: « Qu’est-ce qui vous fait dire ça ? — Eh bien, c’est très simple ! Перевод гласит: — Как вы узнали? — Да элементарно! (с. 49). Тут проблема, потому что нигде у Конан-Дойля реальный Шерлок Холмс не говорил "Elementary, my dear Watson" (по-французски фраза-мем звучит как "élémentaire mon cher Watson"). Расследования показали, что впервые приписал Шерлоку Холмсу эту фразу Пелам Вудхаус. Иными словами, вместо «Да это очень просто!» написать «Элементарно!» — значит привнести в текст новые смыслы, которые, возможно, очень важны для поклонников Василия Ливанова, но уводят в сторону от оригинала Бине. Если последний не счёл нужным обыгрывать мем в тексте, где этот мем очень просился на порог, то делать этого переводчикам, полагаю, не стоит. «L’absolutisme politique de Louis XIV», то есть «политический абсолютизм Людовика XIV», превратился в «абсолютизм политики Людовика XIV», что породило ещё большую двусмысленность с учётом синтаксиса в переводе: «Абсолютизм политики Людовика XIV попытались воплотить в эстетическом направлении...» (с. 432), то есть некие "политики попытались" что-то воплотить (в оригинале — неопределённо-личное: "On a voulu transposer l’absolutisme politique de Louis XIV en un courant esthétique...") Редакторы не заметили. На с. 318—320 приведён список докладов на конференции в Корнеллском университете в 1980 году. Там, конечно, тоже всюду игра слов. Моё внимание привлекли четыре темы в оригинале и в переводе (всего их 19). Вот они. Jeffrey Mehlman Blanchot, the laundry man Анастасия Захаревич перевела:
Джеффри Мелман Бланшо бланширующий Это, пожалуй, интересное решение, хотя снабжает избыточными смыслами. В оригинале подразумевается прачечная (которая во французском в форме la blanchisserie как раз подразумевает отбеливание, что и позволило переводчице играть с фамилией Бланшо). С другой стороны, слово "бланшировать" по-русски отсылает к кондитерскому делу, утрачивая прачечные аллюзии (возможно, кстати, переводчица сбилась на сладкое из-за существования русского слова "ландрин"). В оригинале игры слов с фамилией не было. Можно было сказать «Бланшо прачечный» или «Бланшо, человек стирающий», в обоих случаях перевод был бы ближе к оригиналу, а с учётом многозначности русского "стирать" в тексте о языке такой перевод смотрелся бы неплохо. Richard Rorty Wittgenstein vs Heidegger: Clash of the continents? Ричард Рорти Витгенштейн vs Хайдеггер: коллизия двух материков? Это решение мне не кажется удачным. Во-первых, есть отечественный термин "коллизия континентов" (или "столкновение континентов"). Во-вторых, тут явная аллюзия на будущую для времени действия романа книгу Хантингтона, известную в русском переводе как «Столкновение цивилизаций». Поэтому самым подходящим был бы перевод «Столкновение континентов?» Не говоря уже о том, что слово "континент" в докладе Рорти также имеет значение в контексте противопоставления континентальной и аналитической философии, то есть, при всех оговорках, Хайдеггера и Витгенштейна. В выбранном переводчицей варианте "коллизия двух материков" все эти коннотации исчезли. John Searle Fake or feint: performing the F words in fictional works Джон Сёрл Подлог или притворство: слова на "П" в художественных произведениях Это крайне удачный перевод. 10/10. Gayatri Spivak Should the subaltern shut up sometimes? Гаятри Спивак Должно ли второстепенное время от времени затыкать глотку? Это сверхнеудачный перевод. Во-первых, тут получилось какое-то "второстепенное время", затыкающее глотку из-за времени. Во-вторых, что за второстепенное? В названии доклада со всей очевидностью обыгрывалось название знаменитого эссе Спивак «Can a Subaltern Speak?», то есть «Может ли угнетённый говорить?» (как вариант, уже привычный русскому читателю, — «Может ли субалтерн говорить?»). Таким образом, следовало перевести «Должен ли угнетённый иногда затыкаться?» Тут можно спорить о вариациях (Следует ли угнетённому периодически умолкать? и т. п.), но признать предложенный в переводе романа вариант приемлемым нельзя ни под каким соусом. Тем не менее в переводе фрагментов речи Соллерса в романе Анастасия Захаревич добилась большого успеха, что достойно признания. В оригинале у Соллерса такой текст: «La force. Et la scène. La force sur scène. Rodrigue, quoi. Forêt s/Seine. (Val-de-Marne. On dit qu’on y cloue encore des corbeaux sur les portes.) Serrer or not serrer le kiki du Commandeur ? That is the question»). Тут фейерверк омофонов, и переводчица справилась с задачей блестяще: «Вернемся к сцене. Тяжело пожатье каменной десницы... Родриго тоже силен. Зато Силен неистов, а сено сушат на селе. (Взять Валь-де-Марн — там по сей день, по слухам, прибивают ворон к воротам.) Бить или не бить по чреслам Командора? That is the question» (c. 445). Переводчица смело включила в текст реминисценции на пушкинского «Каменного гостя», но они тут вполне уместны (отметим анаграмматизм сцена / десница), не говоря уже о том, что с Шекспиром (Бить или не бить? Вот в чём вопрос) у Захаревич, соединившей Гамлета с Дон-Жуаном, вышло даже лучше, чем у Бине. Удачно вышло и в другом месте: «Forcène… forcène… Fort… Scène… Fors… Seine… Faure (Félix)… Cène» — «Исступание... исступление... ступить. Тупой... ступил. Выступил... на сцене. Фурор! Фрр! Фор (Феликс). Феликс Фор» (с. 444). Заменив forcène (фанатик) на "исступление", переводчица стала заложницей своего решения. И поэтому дальше, когда Умберто Эко объясняет этимологию слова forcène, она должна выкручиваться и делает это, надо сказать, лихо: «...cette définition du “forcené” peut nous induire en erreur. À l’origine – je me permets une petite remarque d’orthographe – forcener s’écrivait avec un s, non un c, car cela venait du latin “sensus”, le “sens” (“animal quod sensu caret”) : forsener, c’est littéralement être hors de sens, donc être fou...» — «...перед нами калька с греческого exstasis, то есть ex stasis, "из-ступать"... упомянутый глагол изначально встречался в обороте "исступить из ума" — утратить разум, то есть sensus ("animal quod sensu caret")»; таким образом исступание буквально означает потерю рассудка...» (с. 448). Никакого экстаза в оригинале нет, но в целом подвоха почти не заметить. Кстати, Сэм Тэйлор отчаялся придумать что-нибудь путное, поэтому просто давал бессвязную речь Соллерса по-французски, сопровождая её английским переводом в квадратных скобках. Наша переводчица проявила куда больше креативности. Несмотря на обычно высокое качество книг издательства Ивана Лимбаха, опечатки не могли не проникнуть в русское издание. Первая, правда, мне попалась сравнительно поздно — лишь на с. 118. Она, впрочем, привносит комизм в текст: «Моати... сместил свой дискурс влево, извлекая урок из 68-го, и завил...» — на самом деле, конечно, заявил (avait... declaré) (в оригинале, кстати, бардак — bordel, то есть, в версии переводчицы, хипеж). Язык — тема книги, поэтому простить опечатки трудно: Бернар-Анри Леви (с. 71) к 221-й странице превращается в Бернара Анри-Леви; газета "Корьере делла сера" (Corriere della sera) — в "Коррьерео делла сера" (с. 251); "Ролан Гаррос" (с. 490) пятью страницами позже трансформируется в "Ролан Гаросс"; книга Деррида «Диссеминация» упоминается на с. 302, но на с. 388 вдруг становится «Диссеминнацией», и такой игры слов над национальными чувствами в оригинале нет. Короче, «тот, кто украл функцию, рассчитывал на экслюзив» (с. 270). Чувствуется, что сопротивление языка — главного героя книги — нарастает по мере приближения к финалу. В бой идут даже пешки — отдельные буквы. Вот, например, на 308-й странице в предложение бесцеремонно влезает твёрдый знак, которого нет в оригинале ни де-факто, ни де-юре: «...вся надежда на Сегела»ъ. В книге есть и любопытные авторские ошибки. Дело не только в некоторых фактических неточностях (например, в утверждении, будто Грамши умер в тюрьме, с. 253). В одном месте автор перепутал собственного героя и не заметил этого. Не обратила внимание на ошибку и Анастасия Захаревич. Персонаж Слиман идёт в Центр Жоржа Помпиду, стоит там в очереди, слушает музыку. Потом внезапно Бине пишет: «Симон не читал Бодрийяра, но, когда наступает его очередь, он... проходит через турникет» (с. 287). И дальше снова в музее бродит уже Слиман. В оригинале действительно Бине перепутал двух персонажей — Симона и Слимана: «Simon n'a pas lu Baudrillard...» И только бдительный Сэм Тэйлор догадался, в чём подвох, и устранил противоречие: «Slimane has not read Baudrillard...» Для меня тут большой вопрос: имеет ли право переводчик исправлять ошибки автора или нет? Во всяком случае замена Лукини Хопкинсом с учётом лицензии на поправки предстаёт как-то в новом свете. В русском переводе есть вещи очень удачные, просто удачные, обычные, неудачные и очень неудачные. Так бывает, наверное, со всеми переводами. В большей части случаев, пожалуй, переводчица заслуживает читательской благодарности. Однако язык не прощает никому даже малейших оплошностей. Увы, самый тяжёлый приговор попытке играть с языком, предпринятой в русском издании романа Лорана Бине, вынес сам издатель на титульном листе. Там чёрным по белому написано: ПЕРЕВОД С ФРАНЗЦУСКОГО
Comments