Блог‎ > ‎

Памяти Леонида Семёновича Школьника

Отправлено 21 окт. 2013 г., 0:47 пользователем Илья Дементьев
Из Нью-Йорка пришло грустное известие — в конце лета оставил наш мир Леонид Семёнович Школьник, один из самых удивительных людей, засвидетельствовавших мою безмятежную юность. 

Мы познакомились в июле 90-го года в колхозе — на первом и последнем всесоюзном фестивале неформальной школьной прессы, который организовали под городом Обнинском Калужской области тамошние комсомольские начальники. Из разных советских регионов туда приехали юные журналисты. Среди них была дочь Леонида Семёновича Маша, редактировавшая тогда газету в одной из столичных школ. Был и сам Леонид Семёнович, хотя на школьника он уже, конечно, не тянул. Просто по-родственному помогал авторитетному ученическому изданию.

Впрочем, задора у него хватало на дюжину школьников. Энергичный, полный интереса к жизни и к окружающим людям, откровенный, остроумный, с хрипловатым голосом и пронзительным взглядом — тот Леонид Семёнович остался, уверен, в памяти каждого участника фестиваля. До обеда мы работали в поле, а за это контора кормила и давала ночлег. После обеда, собственно, проходил фестиваль. Выпускали газеты, спорили, обсуждали будущее. На следующий год была поездка по Поволжью, и Л.С. с Машей тоже участвовали в этом агитпробеге юных журналистов. Сдружились мы как-то слишком быстро — наверное, это было возможно именно в годы Перестройки, когда чувство близости чувств с космической скоростью рождалось между теми, для кого привычным было внимать у костра звукам гитары и тишине мерцающих звёзд.

Не забуду совместное посещение книжного магазина в Саранске: Л.С. огляделся мельком, потом всмотрелся как-то по-особому в лицо равнодушной продавщицы и сурово спросил, что они прячут под прилавком. Оторопевшая продавщица ответила что-то подобающее этому странному моменту, предвещающему скорый закат истории советской торговли. Л.С. неожиданно перегнулся через прилавок и вытащил из-под него новенькое издание скандального романа «Санин» Арцыбашева, понаделавшего шуму на заре Серебряного века.

В музее замечательного мордовского скульптора Эрьзи Л.С. тоже быстро сориентировался и вручил мне, зачарованному изготовленной из дерева квебрахо головой аргентинской еврейки, огромный и неподъёмный альбом с фотографиями работ выдающегося сына мордовского народа. 

Были в последующие годы и другие подарки от моего друга. Рижский трёхтомник Борхеса. Сборничек стихов Ольги Седаковой. Да дело и не в подарках, хотя каждый дар закреплял возвышенно бескорыстный характер этой дружбы между провинциальным юнцом и успешным столичным отцом семейства. У Л.С. оказалась и удивительная семья: жена Марина Иосифовна — офтальмолог, служитель благородной профессии (случаен ли был Борхес?). Одна дочь собиралась тогда на журналистику, а другая потом занялась корейским языком в МГУ. С Машей мы вошли в историю советского сельского хозяйства, которое под занавес принялось чудить, собирая вместо урожая юных журналистов. Ася познакомилась со мной в не менее причудливых обстоятельствах — этого момента я тоже не забуду, потому что он в высшей степени характерен был для семьи Л.С. Как-то вскоре после знакомства я оказался в его квартире, где, конечно, провинциалу было предложено ночевать в любое удобное время, чем я лично бесцеремонно пользовался до скончания века. Сам Л.С. удалился куда-то по делам, других домочадцев тоже не было дома, и случайный несовершеннолетний постоялец остался дома один. Принялся читать изданную в двадцатые годы книжку о женщинах эпохи Французской революции. Не осилил и историю Шарлотты Корде, как домой вернулась незнакомая мне тогда ещё Ася. Она вошла в дверь и увидела посреди коридора мой чемодан, а в проходе — незнакомца с биографией Корде в руках. Удивилась ли Ася хоть на мгновение? Видимо, встретить незнакомого человека в собственном доме было нормальным в этом чудесном доме.

Семья Л.С. жила тогда на первом этаже дома прямо около станции метро «Академическая». Нет ничего необычного в том, что юные корреспонденты из Калининграда, взявшие за правило селиться в этой квартире во время пребывания в столице, окрестили Л.С. академиком. Он академиком в полном смысле слова не был, хотя и был немного: кандидат филологических наук, в девяностые годы плотно занявшийся проблемами теории и практики рекламного дела. Мне это его занятие, приносившее, бесспорно, и популярность, и доход, было не так интересно: носитель перестроечного романтизма, я был уверен, что в рекламе ни он, ни я не нуждались. Больше влекло творческое прошлое Л.С.: в юности он некоторое время тусовался со смогистами — участниками СМОГа, Самого Молодого Общества Гениев. Среди смогистов выделялся Леонид Губанов, один из талантливейших и бесталаннейших поэтов советского времени. В отрочестве, прочитав небольшую публикацию в «Собеседнике», я бредил его стихами, а тут встретился с очевидцем легендарных событий. Л.С. смог рассказать что-то о том движении, все участники которого попали в конечном счёте в какие-то неприятности. Меня Л.С. одним воспоминанием как будто причастил недавней истории русской литературы.

Щедрый и отзывчивый человек, органично соединивший в своём внутреннем мире романтику московского барда и прагматику рекламиста эпохи первоначального накопления капитала. Его семья виделась как воплощение гармонии — ведь надо же было жене и дочерям принимать чужих, казалось бы, людей с сердечностью, покорявшей каждого, кто переступал порог этого гостеприимного дома. Школьники, одно слово.

Всё же для меня эта история — одно из самых ярких воспоминаний юности. Высокий мужчина с хрипловатым голосом и пронзительным взглядом на глазах у ошарашенной продавщицы перегибается через прилавок и с торжествующим видом демонстрирует восхищённым подросткам дефицитную книжку, спрятанную возомнившими о себе невесть что торговцами. Дерзость, лёгкость, некоторая эксцентричность, триумф ищущего и всегда находящего нужное охотника за словом. А что это у вас под прилавком? — Неожиданный трюк ловца драгоценностей, не вязавшийся с благодушным образом попечителя благонамеренной школьной газеты.

Леонид Семёнович — творческая натура, доброе сердце, острый ум, светлая душа — останется в моей памяти как щедрый друг и мудрый учитель. Незабываемый урок — урок того, как надо быть готовым принять в свой дом, в свою жизнь, в своё сердце совершенно чужого человека. Что и как при этом надо говорить. Чем кормить. Чем одаривать. Как всё это делать с деликатностью и лёгкостью. Урок открытости Другому — такой урок, который легче выучить, если твой учитель — Школьник. 

Грустная весть пришла из-за океана, и мне едва ли удастся скоро принести свой камушек к месту последнего приюта дорогого сердцу человека. Да будет душа его пребывать в обители вечной жизни. Остаётся многое и немногое: светлый образ в памяти, слегка надорванная одежда, несколько неловких слов, которые никогда не смогут передать чувство горечи от того, что все эти чудные встречи принадлежат теперь только прошлому.

http://leonidshkolnik.com/
Comments