Блог‎ > ‎

От Изоры к апокатастасису

Отправлено 21 апр. 2018 г., 11:54 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 21 апр. 2018 г., 12:37 ]
В детстве у меня сложилось стойкое убеждение, что пушкинистика не в силах объяснить, кто такая Изора в маленькой трагедии Александра Сергеевича Пушкина «Моцарт и Сальери». Кажется, все комментаторы в отчаянии останавливались перед этими фрагментами. Изора появляется в речах Сальери дважды, причём в самый роковой момент: Вот яд, последний дар моей Изоры. Осьмнадцать лет ношу его с собою... И далее: ...быть может, злейшая обида В меня с надменной грянет высоты — Тогда не пропадешь ты, дар Изоры... Теперь — пора! заветный дар любви, Переходи сегодня в чашу дружбы. Что это ещё за Изора такая? Что за загадочная подруга дней суровых маэстро Антонио Сальери? В детстве моей настольной книгой был седьмой том полного собрания сочинений Пушкина 1935 года издания, в котором комментатор на стр. 537—538 бесстрастно сообщал читателям: «Изора... выдумана Пушкиным и в биографии Сальери неизвестна; повидимому, Пушкин наудачу взял распространенное у южнороманских народов имя Изоры и дал его воображаемой подруге итальянца Сальери, которая завещала ему яд». С тех пор прошло много лет, но я никогда не слышал, чтобы в биографии Сальери нашлась наконец подруга Изора со своим роковым последним даром. Однако в век Интернета интертекст такой интертекст, что дух захватывает. Если мы обратимся к издававшейся в Вене "Всеобщей музыкальной газете" — "Allgemeine musikalische Zeitung: mit besonderer Rücksicht auf den österreichischen Kaiserstaat", то на последней странице 11-го номера за 13 марта 1817 года найдём упоминание двух новых опер французского композитора Франсуа Адриена Буальдьё (Boieldieu, 1775—1834) — "Clémence Isaure" и "Le petit chaperon de rouge". Буальдьё был хорошо известен в России, прожил несколько лет в Санкт-Петербурге, где написал ряд комических опер. Он даже имел прозвище «французский Моцарт». Поразительно, однако, что сегодня в списке опер Буальдьё числится только вторая — "Красная Шапочка", причём датируется она 1818 годом. Следы оперы "Клеманс Изор" (или "Цветочные игры") исчезли, найти их мне не удалось. Возможно, венская газета опубликовала неточную информацию, но это, собственно, ничего не меняет. Героиня оперы — Клеманс Изор — очень колоритная дама. Она жила в XV веке (впрочем, возможно, на самом деле это легенда) и устраивала Флоралии — Цветочные игры, конкурсы окситанской поэзии в Тулузе. Её, графиню Изору, с некоторыми поправками к биографии вывел в своей пьесе «Роза и Крест» Александр Блок. Вот опера об этой загадочной тулузской Изоре закрывала 11-й номер "Всеобщей музыкальной газеты". Вроде бы ничего особенного, мало ли Изор на свете (рабыня Изаура — из того же ряда)! Но если мы проследуем к первой странице следующего (12-го) номера, вышедшего через неделю, 20 марта 1817 года, то увидим, что она открывается передовицей — письмом Антонио Сальери редакторам газеты. Письмо датировано 2 марта того же года, написано в Вене и касается интересного казуса, связанного со слухами вокруг авторства одной оратории. В 1787 году незадолго до смерти Кристофа Глюка в Вене Сальери спросил его совета по поводу того, тенором или басом должен петь Иисус Христос в оратории «Страшный суд». Глюк быстро умер, и поползли слухи о том, что музыку они написали вдвоём. Письмо по этому поводу было опубликовано в газете 30 января 1817 года неким Шпонтини, и в ответном письме редакторам Сальери решительно опровергал всякие сплетни и утверждал, что он был единственным автором музыки «Страшного суда». Новость о последнем даре Изоры Буальдьё опубликована в 87-м столбце подшивки, а письмо Сальери начинается в 89-м, но это де-факто следующая страница. Материалы соседствуют, потому что у газеты была сплошная пагинация (первый том доступен в гуглбуксе). Пушкин мог быть осведомлён о публикациях музыкальной периодики, более того — пушкинисты уже договорились, что источником легенды об отравлении Моцарта была лейпцигская газета с таким же названием — «Всеобщая музыкальная газета». В 1825 году в ней появилась заметка Рохлица, в которой утверждалось, что Сальери на смертном одре признался в преступлении, которое совершил в отношении друга. Именно эти сведения легли в основу всего сюжета. Не мог ли Пушкин тогда уж прочитать до кучи и мартовские выпуски венской газеты? О Буальдьё он мог слышать в Петербурге или даже видеть его, а два слуха о Сальери уж больно гармонировали друг с другом. Поддерживают эту версию разные прямые и косвенные улики. Сальери в монологе, которым открывается трагедия, прямо упоминает Глюка: Когда великий Глюк Явился и открыл нам новы тайны (Глубокие, пленительные тайны), Не бросил ли я все, что прежде знал, Что так любил, чему так жарко верил, И не пошел ли бодро вслед за ним Безропотно, как тот, кто заблуждался И встречным послан в сторону иную? Правда, речь идёт о юности, о времени поисков себя, но не символично ли, что именно Глюк, чьи последние дни были омрачены странной историей со «Страшным судом», открывает исповедь Сальери, которая длится всё время трагедии и завершается странной историей с отравлением автора «Dies irae» («День гнева»)? Бодро пойдя вслед за Глюком в вопросе о басе и теноре, Сальери как раз и «бросил всё» (замечу, буквально — бросил яд в бокал) и пошёл в сторону иную — в сторону, где гений оказался совместен со злодейством. «Нас мало избранных, счастливцев праздных», — произносит в финальном монологе Моцарт, обыгрывая буквальное значение фамилии Глюка (нем. Glück — "счастье"). Избранных, праздных последователей великого Глюка, открывателя пленительных тайн, мало. Но масон Моцарт не мог просто остановиться на констатации того, что избранных мало [хотя званых много]: Нас мало избранных, счастливцев праздных, Пренебрегающих презренной пользой, Единого прекрасного жрецов. Что за жрецы единого прекрасного? Осмелюсь высказать предположение, что Моцарт отождествляет себя со жрецами прекрасной женщины с птичьими крыльями — египетской богини Исиды. Исида, Isis — это, собственно, исходная версия имени Изоры (Изауры), что очень хорошо было известно розенкрейцерам (розе и кресту). Помимо прочего, Исида покровительствовала медицине и, естественно, знала толк в ядах (в одном из сюжетов она выводит яд из организма солнечного бога Ра — кстати, Изо-Ра). Не стоит думать, что Моцарт интересовался Исидой только в пушкинских аллюзиях. Он и в оффлайне неплохо разбирался в египетской мифологии — в частности, ария мага Зарастро, верховного жреца Исиды и Осириса, в опере Моцарта «Волшебная флейта» называется «O Isis und Osiris» (О вы, Изида и Осирис), на что тоже мог намекать русский драматург. Обратим внимание на сцену в опере, где Зарастро открывает единого прекрасного жрецам, что принц Тамино будет защищать Храм Мудрости от Царицы ночи, в награду за что получит в жены Памину, хоть и после испытаний. Ария Зарастро звучит так: O Isis und Osiris, schenket der Weisheit Geist dem neuen Paar! Die ihr der Wandr’er Schritte lenket, Stärkt mit Geduld sie in Gefahr. Laßt sie der Prüfung Früchte sehen, Doch sollen sie zu Grabe gehen, So lohnt der Tugend kühnen Lauf, Nehmt sie in euren Wohnsitz auf. В русском переводе: О, Изида и Осирис, даруйте дух мудрости этой юной чете. Вы, руководя шагами странников, укрепите их терпением в опасности. Пусть они увидят плоды испытания. Если, однако, они придут к смерти, то наградите их тогда особо сильной добродетелью, пусть они получат среди вас себе место. К этой арии, возможно, отсылает Моцартово объяснение его сочинения, которое он исполняет Сальери и которое по настроению внезапно совпадает с молитвой мага Зарастро: Представь себе... кого бы? Ну, хоть меня — немного помоложе; Влюбленного — не слишком, а слегка — С красоткой, или с другом — хоть с тобой, Я весел... Вдруг: виденье гробовое, Незапный мрак иль что-нибудь такое... Юный Моцарт с красоткой — как Тамино и Памина — вдруг сталкиваются с гробовым виденьем (zu Grabe gehen в либретто) и как бы обречены на получение места среди богов по итогам своих испытаний, потому что — не гений и злодейство в конце концов, а гений и добродетель (Geist und Tugend). Сам-третей сидящий с друзьями чёрный человек — это та же самая Изора-Исида, которая одной рукой подталкивает Сальери к преступлению, а другой помогает последнему вдохновению Моцарта перед индивидуальным страшным судом. То ли это безумие в классическую эпоху — у Блока капеллан говорит графу: «Isora, coniunx vestra, aliquantulum male sorbia est [Изора, супруга ваша, несколько помутилась рассудком]», — то ли такой своеобразный дизайн единого прекрасного, в котором всё переплетено. Взглянуть хотя бы на такой ряд: заветный дар-Изоры = дар-Исиды = Исидор (Ἰσίδωρος, Isídōros), и именно Святой Исидор был объявлен покровителем Интернета Ватиканом, созданным Бонаротти из финальной реплики в пушкинской трагедии. Только реальная Исида, будучи верной супругой Осириса, спасала мужа, предательски убитого братом: это ровно противоположное действие тому, которое изображает Пушкин. В русской версии картина египетского страшного суда — как картина притворно искренней дружбы — в реальности как бы выворачивается наизнанку. Изора даёт яд Сальери, он убивает своего названого брата. Конечно, прямо он не называет Моцарта братом, только другом (брат у него — Бомарше, говаривавший: «Слушай, брат Сальери...») Однако их отношения братские: Моцарт пьёт за здоровье их обоих — «двух сыновей гармонии». Неслучайно и Сальери, совершив злодеяние, говорит: Как будто нож целебный мне отсек Страдавший член! Ровно те же слова спокойно мог произнести Сет, рубивший тело брата на множество частей. Воображаемый целебный нож Сальери — это аллюзия на историю братоубийства. В зеркальном отражении египетского мифа Исида-Изора даёт яд тому, чей замысел в исходном мифе ей удалось сорвать. Моцарта — жреца прекрасной богини и праздного последователя Глюка — на сей раз некому было собрать. Но Пушкин, гениальный Пушкин, собрал по кусочкам удивительную историю, в которой соединилось, кажется, всё: гений и злодейство, братоубийство и страшный суд, злословие и молитва, тлеющая память о печальной участи тулузской Прекрасной Дамы и вечная надежда на то, что когда-то всё, решительно всё будет собрано, понято и воссоздано. В этом общем деле и слёзы Сальери, быть может, обернутся луковицей, которая не только вызывает слёзы, но и, забудем на мгновение притчу, может спасти: теперь — пора, hic et nunc. И тогда все, узрев плоды испытания, получат место среди богов и смогут предаться вольному искусству, которое единственное оправдывает само существование рода человеческого.
Comments