Блог‎ > ‎

Обернуться назад

Отправлено 7 июл. 2017 г., 16:06 пользователем Илья Дементьев
 Вадим Стрюк был гениально одарён. Без преувеличения. И в конце двадцатого века десятиклассник, свободно владеющий латынью, выглядел необычно; сегодня, в эпоху господства онлайн-переводчиков, умение писать и говорить на мёртвых языках показалось бы вовсе чем-то фантастическим. Восемнадцать лет назад в тот страшный день, когда бесстрастные балтийские волны заставили его, не дождавшегося семнадцатилетия, заплатить долг вычитанию, он делился со мной планами: собирался заняться вплотную языком древних пруссов — к тому роковому лету древнегреческий ему уже был хорошо знаком, зачаровывавший его готский обещал блестящие перспективы. Ему было жалко всех растворившихся в реке времени — германцев, балтов, гуннов... Одарённости и щедрости хватило бы на многих. Он смотрел в прошлое со смелостью и сочувствием. Спешил, понимая, что познание гибельно, но ни на минуту в буквальном смысле не отказывался от своего призвания. 

Собеседник средневековых статуй и античных поэтов, он не стеснялся разговаривать с луной по вечерам на берегу залива. Чем отвечала ему грустная спутница нашей планеты? Какие слова на каком языке шепнул он в последний момент накрывающей его коварной волне? Высказанное осталось навсегда неизвестным, а невысказанное прибывает с каждым годом. Тридцать пять лет исполнилось бы ему нынешним летом. С его дарованием уже можно было войти в Академию наук. Или наоборот — никуда не входить, запросто наслаждаясь привилегией посланника древних в нашем фельетонном времени.

Рядом с его могилой — две берёзы. Они сплелись у самого подножия, ограждая тенью буйную  растительность от слишком быстрого роста. Корни этих берёз под землёй ползут к нему, дерзко переходя чужие рубежи и пробиваясь сквозь бетон. С той же дерзостью его живой интерес к древним культурам, к умершим языкам, к безымянным народам пробивался вопреки всему в то странное время, когда завоёвывали место под солнцем повседневные местечковые заботы, пустословие, дешёвая самореклама. Любовь к слову в самом чистом, самом возвышенном своём смысле воплотилась в его страстном гении. Предчувствие, запечатлённое в слове, — мог ли он оставить более жуткое завещание? 

Единственный путь обновления, говорит Вадик, — обернуться назад, в те века, когда времени ещё не было, хоть возвращение это и гибельно для человеческой мысли, осмелившейся на познание: море,  движимое любовью, поглощает её. 

Слишком быстро, слишком рано, слишком круто обернулся ты назад, и тяжкий грохот моря заглушил  слова на неведомом языке. И теперь в этом тихом месте лишь чёрная плита, отражающая при солнечном свете цветы и кроны деревьев, остаётся немым свидетелем воспоминаний, которые всегда будут пропитаны горечью. Всех собеседников-то у тебя — пролетающие высоко в небе птицы, блуждающий среди надгробий пёс, деловито снующие по плитке в твоём последнем приюте муравьи. Стихия победила культуру. Только почему-то к этой мысли так и не получилось привыкнуть.

"В начале третьей строфы, — пишет Вадик в своей ученической работе о Мандельштаме и Гомере, — лирический герой подводит итог своим раздумьям: «И море, и Гомер — всё движется любовью». «Море» и «Гомер» — анаграмма, сходство звучания и написания символизирует равновеликость стихии и культуры. У обеих один двигатель – любовь. Лирический герой стремится мыслью ещё дальше в прошлое, во времена, когда не было культуры, силы, противостоящей стихии и уравнивающей её («Гомер молчит»). Весь космос под властью моря («лишь море чёрное»), густого, чёрного, неслиянного с небом. Но и им повелевает любовь, море «подходит к изголовью» со страстью, та же страсть даёт ему некое подобие сознания: море не просто шумит, но «витийствует». Любовь так же всесильна и  губительна, как и во времена Гомера. Она есть одно из свойств Хаоса – первоматерии мира, свойство притяжения.

Стихотворение Мандельштама, в отличие от текста Гомера, строфично. Строфика связана с фабулой —размышлением, направленным в «прошлое». В первой строфе лирический герой живёт ещё в своей современности, лишь начинает задумываться о «детстве Европы». О кораблях Ахайи говорится в  прошедшем времени. Во II строфе оно изменяется на настоящее. Лирический герой — современник Троянской войны. Третья строфа посвящена эпохе владычества стихий, в ней также использовано настоящее время. 

Итак, перед нами современность, время заката Микен и Хаос. Первая строфа (за счёт разности времён) звучит резким диссонансом по отношению к двум другим. Люди Микенской Греции помнили, чтó есть начало мира, люди современности забыли об этом. Единственный путь обновления – обернуться назад, в те века, когда времени ещё не было, хоть возвращение это и гибельно для человеческой мысли, осмелившейся на познание; море, движимое любовью, поглощает её". 

(Стрюк В.В. Гомеровские реминисценции в стихотворении О.Э. Мандельштама «Бессонница. Гомер. Тугие паруса» // Культурный слой. Калининград, 2001. Вып. 2. С. 122—123.)
Comments