Блог‎ > ‎

Моя Вавилонская библиотека

Отправлено 3 февр. 2018 г., 23:34 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 4 февр. 2018 г., 03:40 ]

В Вавилонской библиотеке, как известно, хранятся все книги, потому что она беспредельна. Кроме того, как по семи мостам Кёнигсберга до сих пор нельзя пройти дважды, во всей этой огромной библиотеке не найдётся и пары одинаковых книг. Там хранятся подробнейшая история будущего, автобиографии архангелов, верный каталог Библиотеки, тысячи и тысячи фальшивых каталогов, доказательство фальшивости верного каталога, правдивый рассказ о твоей собственной смерти, перевод каждой книги на все языки, интерполяции каждой книги во все книги, трактат, который мог бы быть написан (но не был) Бедой по мифологии саксов, пропавшие труды Тацита.

У меня до точки в последнем предложении свой, отличный от Борхесова, список книг, которые отложились в этой библиотеке. Мой мартиролог неизданного, некупленного и утерянного, отражающий и зигзаги национальной истории, и повороты собственной биографии. 

В детстве у меня не было «Дон-Кихота» (ни Менарова, ни Сервантесова) — и, кстати, нет до сих пор, что страшно забавляет мой киндл, — но в советском обществе была распространённая практика давать читать книги друг другу. Экономика, ориентированная на дефицит, развивала специфические структуры повседневности. Мне было, наверное, лет шесть, когда кто-то из знакомых предоставил своего «Дон-Кихота». Роскошное издание содержало иллюстрации, но, на мой тогдашний взгляд, не все, коих был достоин этот шедевр полиграфии. Несмотря на то что я не наделён особыми художественными дарованиями, я взял на себя труд разукрасить и это издание. Некоторые мои рисунки поддавались истолкованию, иные — нет, потому что они напоминали арабскую вязь, вкусом которой я, увы, также не наделён. Книгу вернули владельцам — кто знает, на каком из этажей Вавилонской библиотеки сегодня пребывает этот манускрипт, второго экземпляра которого точно нет нигде в Поднебесной? 

В 1990 году я подписался на полное собрание сочинений братьев Стругацких. Подписка была объявлена, кажется, каким-то кооперативом, вперёд почтовым переводом были уплачены баснословные 50 рублей, но ни одного тома из этого собрания мы не получили. Возможно, впрочем, они и не вышли в свет. Или выйдет ещё после дождичка в понедельник, который начинается в субботу. 

Когда я поступил в университет, подарком мне стала подписка на другое многотомное собрание сочинений — Сергея Михайловича Соловьёва. Первый зелёный том издательство «Мысль» выпустило в 1988 году и, судя по всему, намеревалось идти до конца. На улице Куйбышева был магазин «Подписные издания», который как раз специализировался на подписках. Я пошёл туда, получил первые тома, внёс предоплату за следующие. Несколько томов потом поступили в рамках агонии причудливой постсоветской экономики, но система быстро выдыхалась. Магазин закрылся, удалось получить десяток книг, и я до сих пор не понимаю, все ли тома были выпущены издательством «Мысль» в конечном счёте. Долгие годы после этого я пытался воссоздать единство собрания по букинистам и даже поначалу добился некоторых успехов в части книг с чётными номерами, но потом каждый раз по какому-то мистическому стечению обстоятельств встречал те тома, которые у меня уже были. Где-то в Вавилонской библиотеке, я знаю, стоят все тома Соловьёва — отца и сына, но мне от этого не легче. 

Ещё на полках в Вавилоне красуется, вне всякого сомнения, девятнадцатитомник Карла Густава Юнга, выпущенный московским издательством «Ренессанс». В «первом» томе (of the first order, but not of the first degree) издатель выпустил «Феномен духа в искусстве и науке» в 1992 году, но номер этого тома был 15-й. Предполагалось, вероятно, расходиться от этого тома в разные стороны, но экономика девяностых отличалась известной турбулентностью, так что проект не был завершён ни в одну сторону, ни в другую. Полторы дюжины томов Юнгова собрания — только в Борхесовом шестиграннике. 

Юнг — это, конечно, скандал, причём скандал не архитипичный (ни разу не видел другого одинокого пятнадцатого тома), но архетипичный. Особенно — как майорат младшим сыновьям в канун Крестовых походов — несладко приходится вторым томам. «Прогрессом» в 1990 году была издана первая книга «Истории советской России» Эдварда Карра. Она стала ещё чернее с годами — так и не дождалась напарницы. 

Даже тучные нулевые не избежали этой чумы. Где, скажем, второй том «Истории Литвы с древнейших времён до 1569 года» Эдвардаса Гудавичюса на русском языке? Первый выпустили в 2005 году Фонд им. И. Д. Сытина и Baltrus в Москве. Больше десяти лет назад минуло, но 1569 год так и не наступил. А где второй том русского перевода «Истории европейской культуры» Льва Платоновича Карсавина? Первый питерская «Алетейя» выпустила в 2003 году, и все, кому недоступен язык Донелайтиса, ждали второго — тщетно. Как показала практика, истина, в отличие от возрождения, бессмертна, так что «Алетейя» пережила «Ренессанс», но тома всё равно нет. Первенец был посвящён Римской империи, христианству и варварам. Не помешало бы узнать, случилось ли что-то после этого в европейской культуре, но выяснить это не представляется возможным, если только у тебя нет читательского билета в Вавилонскую библиотеку.

Я понимаю, что есть книги, которые где-то существуют, но просто не достались мне. Так, у меня спорят за место на полке первый том дореволюционного издания «Истории Великой Французской революции» Жана Жореса (без года, но в Санкт-Петербурге) и первый том «Социалистической истории Французской революции» того же автора (московское издание 1983 года). От угрюмого белградского букиниста я привёз два тома — первый и третий — мемуаров Бернгарда фон Бюлова, парижское издание тридцатых годов. На блошином рынке в Киле мне перепал первый том «Истории французской литературы» Лагарда и Мишара. А как скучает второй том Горация, вырванный мною из рук парижской букинистки!.. 

Я знаю, что не только в Вавилоне найдутся остальные тома из этих собраний, тут я спокоен. Всегда можно посреди беззвёздной ночи спросить кого-то из странников, как пройти в библиотеку. Но только в Вавилоне, похоже, найдётся второй том прекрасной и наполненной мёртвыми душами «Либеральной партии в эпоху Реставрации» Вадима Аполлоновича Бутенко. Это неизбывная боль на протяжении многих лет, хотя слухи о том, что второй том обнаружен и вот-вот выйдет в Сыктывкаре, курсируют постоянно вдоль и поперёк профессионального сообщества. 

Где-то там, в Вавилонском шестиграннике, всему уготован покой — и уникальному изданию Сервантеса, разрисованному ребёнком, и тысячам других изданий романа о рыцаре бедном, и вторым томам, и девятнадцатым, и интерполяциям каждой книги во все книги, и утерянному, и неизданному, и ненаписанному, и даже незадуманному. По этим артефактам можно писать историю — о Гражданской войне против книг, о парадоксах плановой экономики, об удивительном по циничности способе мошенничества с помощью подписных изданий. Но от этой банальной истории — истории социальной, экономической или повседневности — мы неизбежно продвинемся к умозаключениям, касающимся вещей посерьёзнее: к пониманию условности арабских цифр, к свободе от завершения гештальта, вообще — к постижению несовершенства нашего мира, который и умещается в две дюжины знаков, и не умещается в них.

О время, твои пирамиды — это первые тома Карра, Карсавина и Гудавичюса. Тома, украшенные цифрой, омонимичной с именем скандинавского бога, — это вечная надежда. Надежда на то, что второй том или некогда появится у нас на пороге, или не появится никогда, потому что смиренно дожидается нас там, где мы становимся частью вечности. Надежда дана всем — и восемнадцати томам швейцарского ученика венского психоаналитика, и оцифрованным для всеобщего обозрения братьям Стругацким, и томý тóму «Дон-Кихота», который мог бы разрисовать детскими каракулями сам малолетний Сервантес.

Парадокс — Вавилонская библиотека, уникальная в своей беспредельности, может быть только одна в мире, окрашенном в тона меланхоличного Аристотелева закона. Но у каждого из нас при этом — своя Вавилонская библиотека, свой шестигранник, в котором найденные потери — то же, что и утраченные находки, подобно тому как повторяющийся беспорядок у Борхеса незаметно становится порядком. Возрождение, истина, мысль, прогресс — всё отступает перед надеждой на то, что даже когда род человеческий угаснет, где-то сохранится Библиотека. 

Как говорит великий библиотекарь, mi soledad se alegra con esa elegante esperanza — эта изящная надежда скрашивает моё одиночество.
Comments