Блог‎ > ‎

Книга русского бытия

Отправлено 25 нояб. 2012 г., 22:24 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 8 дек. 2012 г., 03:41 ]

Типичное русское cело со всеми вытекающими. В Загорском Черняховского района проживает больше семисот человек. Начальную школу наконец закрыли, в заброшенном немецком здании рухнула система отопления, потекла по полу вода. Теперь сюда переселили библиотеку (примета времени – из прежнего помещения её вытеснил магазин); книги со смиренным видом переехали под прохудившуюся черепичную крышу за двери,
на которых ещё красуются номера классов. На доске в читальном зале – потускневшие портреты классиков с потухшими взорами. Загорский Маяковский посреди доски всё ещё хочет выучить русский язык за то, что им разговаривал Ленин. В углу протекает потолок, батареи – для декора, ветер без продыху стучится в окна в поисках первоклассников.

Рядом с библиотекой – сельский дом культуры. У него чудная история: в девяностых в бывший Пеллиненгкен приехала немка посмотреть дом своего детства. Обнаружив, что тут теперь очаг культуры, начала помогать. Навещала каждое лето – то крышу новую положит, то ограду построит, то ремонт внутри сделает. Недавно умерла в Германии, но как будто продолжает жить в доме своего детства. На старой фотографии надпись – при немцах это был не дом культуры, а дом пастора. Чудом его не отдали Православной церкви, хотя идея такая была – ведь напротив на пригорке возвышается кирха, в которой действует православный храм. Топят в нём только на службу – в углу стоит огромная печь и свалены дрова. На балках, поддерживающих второй этаж, просматриваются немецкие буквы. Потускневшие лики святых на стенах. В храме холоднее, чем на улице: ветер задерживается в приюте вечности.

Бабушек мы завидели в окно издалека. Шли компанией потихоньку по дороге, у одной выделялся на голове яркий зелёный платок. Баба Оля – чемпионка по свиноводству: давала 23,5 поросёнка в какой-то там срок, так что результаты её трудов были представлены в Москве на Выставке достижений народного хозяйства. Выхаживать поросят приходилось днём и ночью – без сна, без отдыха. В разговоре баба Оля держалась скромно, много не выступала, хвалила, как все старики, давние времена. Хотя при советской власти крестьянам приходилось нелегко: вместо зарплаты в колхозе им начисляли палочки, в обмен на них потом выдавали продукты, которых загорским хватало в лучшем случае на полгода. Остальное время питались за счёт своего хозяйства. Когда чуток освоились, стали ездить за продуктами в Литву – дома при всех трудах колхозных еды не хватало. В соседней республике не очень-то привечали. А где, собственно, привечали? Когда бывали в Белоруссии, удивляли тамошних жителей: те вслушивались с подозрением в прибалтийский акцент, принимая наших за немцев. Чужие среди своих, свои среди чужих – как стёршиеся немецкие буквы во время православной службы. Трудодни, покупки в Литве, нехитрый сельский досуг. Ясно, почему с такой жизни они до сих пор предпочитают чаю самогон.

Нам, проживающим за оргией оргию, имеющим ванную и тёплый клозет, трудно услышать пульс обычной русской жизни. Там холодно, очень холодно – и в церкви, и в библиотеке... Провожая нас, баба Оля сжала мою руку: ей семьдесят четыре, сына уже похоронила, теперь они с мужем одни. Что останется от простого русского человека, прожившего всю жизнь то ли в свинарнике, то ли в крепостничестве? Диплом с ВДНХ, семейная фотография, яркий зелёный платок. Страшные сны о пожарах, в которых сгорела родная белорусская деревня. Свечка в пустой церкви.

Как много мест, где ещё не отделён свет от тьмы. Одинокий поселковый фонарь выключается еженощно в три часа. Темно, сыро. И только ветер, разгулявшийся по посёлку, примиряет всех, кому отчаянно холодно и в церкви, и в библиотеке, и на всей нашей грешной земле.



Comments