Блог‎ > ‎

Je suis...

Отправлено 19 июн. 2016 г., 14:21 пользователем Илья Дементьев
Сегодня отмечали девяностолетие одной родственницы. Она вспоминала свою большую семью в Медном селе Калининской (Тверской) области. Село было большое — несколько километров в длину. Увековечено в радищевском путешествии меж двух столиц. Церковь при советской власти переоборудовали в дом культуры — только ничего не вышло, потому что лики святых, как их ни закрашивали, упрямо проступали наружу. 

Когда война пришла в эти края, родственница училась в восьмом классе. В школу прибыли из Средней Азии две учительницы — сёстры, дочки царского генерала, который где-то в ссылке и сгинул. Одна сестра с чудным именем Эмилия учила немецкому языку, другая — французскому. Осколки французских фраз прозвучали странным эхом сквозь семь с лишним десятилетий: parlez-vous français? je suis... je suis...

Где-то там, рядом с Медным селом, похоронено несколько тысяч поляков, расстрелянных органами НКВД. Об этом она услышала много позже, в годы войны было не до того. Дядя по материнской линии, Иван Алексеевич Долбилин, участвовал в Великой Отечественной. В Книге памяти Калининского района Тверской области о нём сухие строки: "Род. 1896, с. Медное. Медновский сельсовет. Призван в 1941. Рядовой, Погиб, март 1942. Похоронен: дер. Ольхи Смоленской области".

Там не сказано о сыне дяди Вани, которого направили подо Ржев. "Он был 1924 года рождения, — вспоминает родственница, — тогда всех с того года призвали, чтобы отбить занятый немцами Ржев, и жив остался только один". Её двоюродный брат, вчерашний школьник, погиб где-то среди тех холмов, по которым с облачком пыли ходила рожь

Село было занято немцами в течение трёх дней — в октябре 1941-го. Дед по отцу незадолго до войны умер, оставив, впрочем, дом второй жене. Она этот дом продала, а когда в село пришли немцы, явилась к ним с просьбой вернуть ей дом, который якобы отобрали большевики. "И что, — спрашиваю, — ответили немцы?" — "Иди лесом". 

Когда немцы заняли Медное, многие бежали — в том числе и моя родственница, которой было тогда пятнадцать. Бежали по трассе, а самолёты противника обстреливали дорогу. Когда один самолёт оказался совсем близко, мать толкнула её в кусты и накрыла сверху телом. Дождались, пока враг пролетит, расстреливая всё на дороге красными, как ей казалось, пулями, потом продолжили путь.

Дядя по отцу Николай бежать не захотел, потому что его мать тяжело болела дома, уже не ходила самостоятельно. Он остался при ней. Немцы согнали всех ходячих, кого нашли в селе, в бывшую церковь и заперли снаружи, намеревались сжечь. К счастью, не успели — советские войска после нескольких дней боя выбили противника из села. Дядя Коля как с того света вернулся к матери, которая сутки пролежала в одиночестве, под шум стрельбы гадая о том, где вся её родня и что их всех ждёт. 

В тускнеющем воспоминании о переплетённых судьбах односельчан спрессовалась вся русская история короткого двадцатого века. За девять-то десятилетий многое должно было истрепаться, стереться, испариться из памяти. Но что-то всё-таки осталось — несколько образов, неожиданно выстроившихся в ряд на крестном пути. Дочки репрессированного царского генерала, погружающие сельскую ребятню в диковинный мир французского слова. Мать, инстинктивно закрывающая собой дочку в придорожных кустах. Бабушка, застывшая в безмолвно-бессильном ожидании в деревенской избе. Восемнадцатилетние мальчишки, устлавшие своими телами холмы подо Ржевом. Проступающие в церкви сквозь побелку лики святых. 

Многое было завещано тем миром этому.

Завещано было жить, притом жить счастливо.

Чтобы, вступив в десятый десяток, всмотреться в то, что дарит нам воскресный день: ясное небо, раскачивающиеся в такт ветру деревья, безмятежные птицы. Всмотревшись, улыбнуться — и внезапно сказать по-французски: je suis...
Comments