Блог‎ > ‎

И не кончается строка

Отправлено 22 апр. 2020 г., 12:14 пользователем Илья Дементьев
Иностранный критик заметил как-то, что хотя многие романы, все немецкие например, начинаются с даты, только русские авторы — в силу оригинальной честности нашей литературы — не договаривают единиц. У нас в Калининграде, в девичестве Königsberg, сама жизнь под знаком незаконнорождённых пишет такие романы, что они и начинаются с даты, и не договаривают — словом, вещь сама по себе как зеркало самой себя. В один апрельский день родилась тройня. Кант, которому сегодня 296, — земляк, пусть несколько фриковатый, но зато всемирно известный. Он со мной давно — в 1985 году советская власть, которая уже начинала своим дыханием радовать ладан, меня репрессировала за особые отношения с Кантом. Я имел странную привычку встревать в разговоры с прохожими, давать советы посторонним. Однажды меня даже приводили домой дружинники — служители категорического императива, любезно приглашающего на казнь. Хотя я всего лишь рассказывал сказки прохожим — невинная забава в городе, одарившем мир Э.Т.А. Гофманом. Так вот тут, на заре горбачёвской эры, я почему-то избрал два вопроса для небольшого уличного социологического исследования: «Что бы вы сделали, если бы вам дали миллион рублей?» (по ценам 85-го невероятная сумма) и «Виноваты ли Кант, Шиллер и другие деятели немецкой культуры в том, что Гитлер напал на Советский Союз?» Никто меня не учил, это я сам придумал такие тексты и пошёл в народ. Ответов вообще не помню, но дело происходило неподалёку от Центрального райкома партии, так что нашлись соглядатаи — в школе на другой день меня вызывали к начальству и допытывались, кто это надоумил на такие провокационные вопросы. Сегодня я и сам понимаю, что выглядело это чрезвычайно подозрительно, но из песни слова не выкинешь. Кантовская стипендия подарила мне пять чудесных месяцев в Швейцарии. Я не голосовал вообще за название аэропорта — хотя понимаю, что Храброво (так называется аэропорт) — это ведь и без того цитата из Канта: Sapere aude! — Будь мужественным и так далее. Кантовские места — из моих любимых на экскурсиях («А вот в этой хрущёвке в семье шорника родился Кант...»). Только в хрущёвке и мог родиться в этом городе его славный сын. На одной лекции я упомянул, что Кант не разрешает лгать никогда, даже из (мнимого) права человеколюбия, за исключением одного случая — когда лжец скрещивает пальцы. Нашлись студенты, которые полезли в сочинение Канта, чтобы найти там описание этой оригинальной честности. Воображаю, как смеялся в мире ином Иммануил Кант и как укоризненно качал головой Бенжамен Констан, который не любит пародий презренного фигляра. Ленин, которому сегодня 150, — соотечественник, и отношения с ним у меня были сложными. В детстве я не читал больше, чем требовала программа начальной школы, но охотно примирялся с далёким образом Ильича. Симпатичен был только Володя Ульянов, который не мог спокойно заснуть, пока не признался в том, что разбил графин, — это ли не торжество кантианства? Ленин на втором съезде РСДРП — уже не тот коленкор. Подростковость моя совпала с Перестройкой — гремучая смесь! — разумеется, я вдохновился отрицанием всего, что было в ленинском багаже. В 1991 году я опубликовал в альманахе «Южный вокзал» городского Дворца пионеров и школьников памфлет с острой критикой гр-на Ульянова. Ему досталось за всё: за переворот, за Брестский мир, за убийство царя, за репрессии, за диктатуру одной партии — той самой, Центральный райком которой высказывал недовольство методикой моего социологического исследования. Критика была сокрушительной — Ленин не нашёлся с ответом и гордо промолчал. Дворец пионеров вскоре переименовали. Впрочем, когда та самая школа, где меня расспрашивали об источнике странных вопросов, в тот же год выбрасывала из библиотеки комплект полного собрания сочинений Ленина, я пришёл с большим чемоданом и (подскажи, память, за несколько раз всё же)? вынес всё собрание домой. Там не хватает пары томов, правда, и провело это собрание после чудесного спасения всю жизнь на шифоньере — не самое почётное место, но всё же поближе, чем Шушенское, к Цюриху. Цюрих! Будучи много лет после того в этом городе, я сфотографировал дом, где Ленин проводил лучшее время в своей жизни. Странное дело — к тому моменту у меня уже не осталось и следа былого радикализма, как будто я, сделав шаг вперёд, потом двумя шагами назад дезавуировал всю страсть. Была даже какая-то гордость за то, что в моей национальной истории встретилась и такая фигура. Я видел, что Ленин в чём-то, наверное, прав, что его мысли кое-кому казались и кажутся ценными, что его интеллект колоссален — в конце концов это фигура всемирно-исторического масштаба. И хотя многое в нём мне по-прежнему чуждо, я думаю, что истории было угодно так повернуть своё колесо, чтобы именно этот человек оказался в этом месте в это время. Больше всего же раздражают поношения Ленина со стороны людей, которые, как мне кажется, заметно уступают ему по интеллекту. В конце концов я пришёл к выводу, что в моей подростковой критике вождя было очень много ленинского — тот же задор, та же безапелляционность. В интеллекте, впрочем, я ему, вероятно, несколько уступал, поэтому мои инвективы сегодня не представляют даже антикварного интереса. Памятник Ленину в Калининграде — скажем прямо: Кантленинграде — хорошо вписывался в плеяду монументов в честь тех, кто никогда тут не был: Калинин, Маркс, Пушкин, Шиллер. Ленин как бы и был тут, уже post mortem, но как бы и не был. Канту бы понравилась такая затейливая история, тем более что в этом городе Ленин пришёл на смену Сталину, и это необычный взгляд на всеобщую историю во всемирно-гражданском плане. Когда в Калининграде переносили памятник Ленину с площади Победы (где он иначе оказался бы спиной к строящемуся православному собору) к Южному вокзалу я был против. Мне казалось, что в городе-палимпсесте на западе страны, в которой палимпсестна сама история, было бы очень красиво как раз совместить все символы нашего невероятно разнообразного прошлого: православный собор, мэрия, несколько торговых центров — и Ленин. Конечно, те, кто принимал решения, слушали меня в то время не больше, чем дружинники в 81-м, и вождь отправился из начала Ленинского проспекта в самый конец, по дороге пройдя мимо пустот, где некогда были дома Канта. «Основная черта философии Канта, — говорит Ленин, — есть примирение материализма с идеализмом, компромисс между тем и другим, сочетание в одной системе разнородных, противоположных философских направлений». Верно подмечено, Старик! Так и я хотел бы примирить разнородные, противоположные даже вещи. Как будто именно в этом синкретизме, в этой эклектичности, в этом снятии противоположностей скрыт какой-то очень важный смысл всей нашей — и лично моей — истории. Кстати, город не обманешь: Ленин вернётся на своё место рано или поздно — в образе князя Владимира, для того уже всё приготовлено. Можно будет смотреть на крестителя, а видеть в нём ещё и знаменитого тёзку, претендовавшего на то, чтобы раскрестить Русь. Назад к Канту, как говорили реакционеры-неокантианцы. Набоков, которому сегодня 121, — бывший соотечественник, писатель, навсегда покоривший меня Защитой Лужина, потому что мы с писателем оказались шахматистами, а рядом в шахматы играют — как и положено в скорбном мире. Набоков — несчастный писатель, поскольку он практически не был в городе К. Ни по прописке, как Кант, ни в формате блуждающего памятника, как Ленин. Он, правда, ездил Норд-Экспрессом через Эйдткунен, о чём говорит его память уже с других берегов. Короче: Кёнигсберг, конечно, как-то коснулся киндера кадета — кадета, капля крови которого конфузила киллеров. Парадокс, что убийцы отца Милюкова мстили за убийство царской семьи, отвечал за которое скорее Владимир Ильич, причём очень далеко от того места, где прозвучал выстрел, — от столицы Пруссии, верноподданным короля которой был Иммануил Кант. Капля крови у Набокова — от барона фон Корфа, далёкого предка, родившегося, разумеется, в городе К. Так что стоит ли удивляться простым фактам: «Лолиту» я прочитал в молдавском журнале «Кодры» уже после «Защиты Лужина», «Истинная жизнь Себастьяна Найта» мне понравилась больше «Ады», а «Лауру» пришлось купить по инерции, хотя заведомо было ясно, что читать её не придётся. За годы всё перепуталось и сладко повторять: Лаура, Лолита, Ленин — и это не стихов вееру обмахивать юбиляра уют. Набоков был тот ещё сноб и, наверное, он всю жизнь мучился сознанием того, что родился 10 апреля по старому стилю, 22-го — по новому. Родись он годом позже, уже было бы 23 апреля, никаких ассоциаций с Ильичом. Сарказм судьбы обдал тяжёлым паром того, кто был так саркастичен всю свою биографию. Вот Канту было, уверен, глубоко безразлично, в какой день он родился; Набоков же должен был, я уверен, страдать. В 1997 году, оказавшись в благосклонной Швейцарии, я отправился в Кларан (коммуна Монтрё), на могилу Набокова. Не знаю, что помнит он о моём визите, я лично вспоминаю свою красную рубашку — теперь понимаю, что это было ярким проявлением моей бестактности. Мы помолчали. Цветы, купленные неподалёку — впрочем, как купленные? бросили деньги в коробку, в цветочной лавке не было ни одной живой души, так вот — цветы эти, наверное, уже завяли — безупречный символ мира, страдающего рассеянным склерозом. Привести мир в порядок — задача не из лёгких, она под силу только тем, кого хорошо пнули. Впрочем, тоже не факт: вот Кант пнул метафизику, а Ленин — историю, теперь все пнутые, но порядка это не прибавило. Кант, Ленин и Набоков, строго по хронологии и по алфавиту, сплелись своими биографиями с моей. 22 апреля, две двойки и четвёрка! Это такой день, когда можно меняться игрушками. Королевская гора, дама, валет. Защита Ленина. Дар: от какого наследства мы отказываемся? Вещь-в-себе как камера обскура. Просвечивающие предметы, пояснённые грёзами метафизики. Ответ на вопрос: Что такое отчаяние? Критика чистого разума, или Радости страсти. Приглашение к вечному миру. И это я собрал только половину пазла. Ленин спрашивает: «Что делать?» — это цитата из Канта, у которого было четыре вопроса. Что делать, что делать — смотреть на место с поддельным паспортом, на без умолку говорящую память. Они, все трое — Кант, Ленин и Набоков — такие разные, замирают в моей памяти в разных позах, как персонажи в заключительной сцене «Ревизора», как остатки интеллектуального угощения, как скрытые цитаты из самих себя и друг из друга. И даже если выбьют дверь — её выбьют рано или поздно, ведь Россия — наше Отечество, а смерть неизбежна — и заревёт несколько голосов, нельзя будет сказать, что ничего и никого не было. Продлённый призрак нереального предиката синеет за чертой страницы, строка — не кончится.

C днём рождения вас, товарищи!
Comments