Блог‎ > ‎

Бух любой

Отправлено 21 июл. 2016 г., 16:27 пользователем Илья Дементьев
Оказывается, Леонид Губанов, который сам себе отмерил 37 лет и сдержал — как положено настоящему поэту — слово, вступил в восьмой десяток вчера, в полнолуние. В отрочестве я обжёгся о него в газетной публикации — отдельная полоса "Собеседника"  тогда  вместила целый мир невероятно русского слова.

Там цитировался фрагмент поэмы "Полина" — было написано, что на двенадцать строчек восемнадцатилетнего поэта, опубликованных в "Юности" в 1964 году, отозвались двенадцать газет и журналов, гневная отповедь которых звучала кимвалом до конца его жизни, не позволив больше напечатать ни строчки в официальной советской печати.

Холст тридцать семь на тридцать семь.
Такого же размера рамка.
Мы умираем не от рака
И не от старости совсем...
Когда изжогой мучит тело,
Нас тянут краски тёплой плотью,
Уходим в ночь от жён и денег
На полнолуние полотен.
Да! Мазать мир! Да! Кровью вен!
Забыв болезни, сны, обеты,
И умирать из века в век
На голубых руках мольберта.

Я ведь пошёл тогда — обожжённый собеседником — в областную библиотеку и заказал все журналы и газеты за 64-й год. Двенадцать отповедей не нашёл, но переписал кое-что из "Крокодила", из "Нашего современника", из "Советской России", что ли... Теперь уж и не помню точно, кто там и где именно осуждал юного декадента. Но поэтическое дарование Леонида Губанова было настолько неотмирным, что рифмованные строчки ложились одна за другой на ложе памяти — и навсегда.

Как будто Царское село,
как будто снег промотан мартом,
Ещё лицо не рассвело
И пахнет музыкой и матом.

Только после смерти лицо рассвело — его стали печатать: в альманахе "Поэзия" в 85-м, в "Собеседнике" в 89-м, потом в журнале "Волга", в 94-м появился первый сборник — слепенький, как запотевшее стекло; потом пошли издания побогаче. Теперь вот и сайты есть. 

И буду я работать, пока горб 
не наживу да и не почернею. 
И буду я работать, пока горд, 
что ничего на свете не имею...

Буду работать, пока горб, пока горд, словно вол, пока гор не сдвину этих трупов, что зловонят. И финальным аккордом:

Но буду я работать до тех пор, 
пока с сердец не сброшу зло и плесень. 
Ах, скоро, скоро вас разбудит горн 
моих зловещих, беспощадных песен!

И, конечно, французы: великая троица сладко верующих безбожников:   

Бог болел — был Бодлер.
Бог велел — был Верлен. 
Бах настал — бух любой. 
Я в кострах, как Рембо!

Обожжённый читатель — только там, где обóженное слово, где между жаром и холодом — вне всякой теплохладности — и страсть человеческая, и страсти нечеловеческие, где свет сквозь тьму и вопреки изысканной критике журнала "Крокодил". Потому что в каждом великом поэте есть что-то от псалмопевца, особенно на восьмом десятке.

Я – холодное сердце
В садах царскосельских неволю.
Засыпаю, как перцем,
Горячим вас словом – люблю.
Изукрашены дверцы
Кареты, что едет Невою.
Я ваш образ воздушный
Сквозь светлые слезы ловлю!..

Как слёзы твои светлы, светла твоя печаль. Исчезли, как дым, те дни, когда душа была обожжена, подобно головне. И вот мир стал грубее: хотя костров пылает не меньше, бух уже далеко не любой.  

И всё же если что нас и разбудит в конце концов, то только горн беспощадных песен, который сбросит с наших сердец зло и плесень, чтобы засыпать всех нас, как древний город пеплом, горячим словом — люблю. 
Comments