Блог


Глядя в небеса

Отправлено 8 мая 2018 г., 6:35 пользователем Илья Дементьев

Но всё же, мне кажется, правда о войне — она не у историков. Историкам всегда будет тяжело — потому что много политики, потому что не все документы открыты, потому что надо щадить чьи-то чувства, потому что другие историки имеют другие взгляды, а спорить с ними трудно — потому что много политики, потому что не все документы открыты, потому что надо щадить чьи-то чувства... Правда о войне тем не менее есть, просто она не у историков. Она — в поразительно искренней советской культуре. При всех сложностях, цензурных ограничениях, буйстве официоза. На фоне официоза она даже звучит пронзительнее. Правда о войне — в советской традиции рассказа о войне. В рассказе словами и, что ещё сильнее, в рассказе без слов. В том, что наступило после советской культуры, есть и пронзительные слова, и искренние чувства, а правды той — недостаёт. Седьмая симфония Дмитрия Шостаковича. «Живые и мёртвые» Александра Столпера. «А зори здесь тихие» Бориса Васильева. «Журавли» Расула Гамзатова. «Последний бой» Михаила Ножкина. Военная лирика Владимира Высоцкого наконец. Мы так давно, мы так давно не отдыхали. Всего лишь час дают на артобстрел. Всё теперь одному, только кажется мне, это я не вернулся из боя. На братских могилах не ставят крестов, и вдовы на них не рыдают. Не потому ль так часто и печально мы замолкаем, глядя в небеса. Обжигающая правда — и в этих словах, и без слов. Ни одному историку не удастся выразить правду с такой убедительностью. Эта правда выше противоречий, её не отменяет ни правда проклятых и убитых, ни правда прусских ночей. Не знаю, можно ли перевести эту правду на иностранный язык, но на русском она звучит так, что нет сомнений — вот это и есть правда. Я знаю, никакой моей вины в том, что другие не пришли с войны, — кается Твардовский, — в том, что они — кто старше, кто моложе — остались там, и не о том же речь, что я их мог, но не сумел сберечь, — речь не о том, но всё же, всё же, всё же...

Корм и кров(ь)

Отправлено 5 мая 2018 г., 0:28 пользователем Илья Дементьев

Одно место у Эсхила меня завораживает — там, где милосердный пастух приносит в дом маленького львёнка, пестует его, тот играет с ягнятами, а потом вырастает и... ...В благодарность за корм и кров Он в крови утопил овчарню. Лев подачки уже не ждет, И убийством запятнан дом, И не могут от льва спастись Беззащитные домочадцы. (Агамемнон, 730—735, перевод С. Апта). Мораль стара как мир: «Это бог палача взрастил, чтобы дом покарать постылый». В переводе Соломона Апта мне кажется любопытной паронимия кров / кровь, которая особенно красиво выглядит с учётом семантической оппозиции: кров — это как бы пространство, где нет места крови; кровь — то, что не должно проливаться под кровом. Этимологически они не связаны (у Фасмера кров — это крытое; кровь — сама по себе, сырая и жестокая). В то же время кровь связывает тех, кто находится под одним кровом, — кровные родственники легально разделяют один кров. Кроме того, кровь стынет в жилах — крове для крови. Приведённый львёнок был другой крови («подросши, отцовский нрав показал прирученный зверь», Агамемнон, 728—729), поэтому его нелегитимное явление под кровом рано или поздно должно было привести к нежелательным последствиям для всех. В оригинале, что любопытно, в этом месте паронимии нет. ...χάριν γὰρ τροφεῦσιν ἀμείβων μηλοφόνοισιν ἐν ἄταις δαῖτ᾽ ἀκέλευστος ἔτευξεν: αἵματι δ᾽ οἶκος ἐφύρθη, ἄμαχον ἄλγος οἰκέταις μέγα σίνος πολυκτόνον (Aeschylus, Agamemnon, 728—734). Тут вообще нет «корма и крова». В 1958 году, когда Апт переводил «Агамемнона», "корм и кров" звучало почти как "корм и кровь", то есть Blut und Boden — "кровь и почва", и здесь аллюзии на национал-социалистические идеологемы более чем уместны. У Эсхила речь идёт о χάριν γὰρ τροφεῦσιν, то есть о "благодарности" за воспитание, которое, конечно, включало и (вос)питание. Сознательно ли Апт использовал в переводе паронимию? Едва ли он стремился пробудить ассоциации с национал-социализмом, хотя сам по себе образ вскормлённого веймарскими пастухами львёнка, утопившего в крови дом своих молочных братьев, может прочитываться в пост-1945 мире и так. Интересно, что в оригинале тоже есть паронимия — αἵματι и ἄμαχον: αίμα, aima "кровь" (корень угадывается в ишемии и лейкемии) и ἄμαχος, amachos "воздерживающийся от сражения", буквально "обезбойный" (корень угадывается в монархомахе = тираноборце). Последний эпитет относится к домочадцам и передан Аптом как "беззащитный" (хотя, кажется, точнее было бы "безоружный"). Может быть, увидев в одном месте паронимию, переводчик решил использовать приём, но в другом месте? На мой вкус, крови могли бы соответствовать кроткие домочадцы, так можно было бы сохранить паронимию оригинала. Кстати, в пассаже о том, как бог взрастил палача, слово "палач" тоже выглядит не очень уместным, потому что лишено религиозных коннотаций (в дополнение к крови-и-почве это вовсе звучит слишком конкретно в 1958 году). В оригинале речь идёт о жреце (ἱερεύς), который, в общем, приносит жертву, о-кормляя и на-кормляя несчастный дом (собственно, он же был накормлен на этом кровавом пиру). Впрочем, морок корма, кровавая жратва — всё это, как обычно у Эсхила, слишком жутко, чтобы задумываться о паронимии.

От Изоры к апокатастасису

Отправлено 21 апр. 2018 г., 11:54 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 21 апр. 2018 г., 12:37 ]

В детстве у меня сложилось стойкое убеждение, что пушкинистика не в силах объяснить, кто такая Изора в маленькой трагедии Александра Сергеевича Пушкина «Моцарт и Сальери». Кажется, все комментаторы в отчаянии останавливались перед этими фрагментами. Изора появляется в речах Сальери дважды, причём в самый роковой момент: Вот яд, последний дар моей Изоры. Осьмнадцать лет ношу его с собою... И далее: ...быть может, злейшая обида В меня с надменной грянет высоты — Тогда не пропадешь ты, дар Изоры... Теперь — пора! заветный дар любви, Переходи сегодня в чашу дружбы. Что это ещё за Изора такая? Что за загадочная подруга дней суровых маэстро Антонио Сальери? В детстве моей настольной книгой был седьмой том полного собрания сочинений Пушкина 1935 года издания, в котором комментатор на стр. 537—538 бесстрастно сообщал читателям: «Изора... выдумана Пушкиным и в биографии Сальери неизвестна; повидимому, Пушкин наудачу взял распространенное у южнороманских народов имя Изоры и дал его воображаемой подруге итальянца Сальери, которая завещала ему яд». С тех пор прошло много лет, но я никогда не слышал, чтобы в биографии Сальери нашлась наконец подруга Изора со своим роковым последним даром. Однако в век Интернета интертекст такой интертекст, что дух захватывает. Если мы обратимся к издававшейся в Вене "Всеобщей музыкальной газете" — "Allgemeine musikalische Zeitung: mit besonderer Rücksicht auf den österreichischen Kaiserstaat", то на последней странице 11-го номера за 13 марта 1817 года найдём упоминание двух новых опер французского композитора Франсуа Адриена Буальдьё (Boieldieu, 1775—1834) — "Clémence Isaure" и "Le petit chaperon de rouge". Буальдьё был хорошо известен в России, прожил несколько лет в Санкт-Петербурге, где написал ряд комических опер. Он даже имел прозвище «французский Моцарт». Поразительно, однако, что сегодня в списке опер Буальдьё числится только вторая — "Красная Шапочка", причём датируется она 1818 годом. Следы оперы "Клеманс Изор" (или "Цветочные игры") исчезли, найти их мне не удалось. Возможно, венская газета опубликовала неточную информацию, но это, собственно, ничего не меняет. Героиня оперы — Клеманс Изор — очень колоритная дама. Она жила в XV веке (впрочем, возможно, на самом деле это легенда) и устраивала Флоралии — Цветочные игры, конкурсы окситанской поэзии в Тулузе. Её, графиню Изору, с некоторыми поправками к биографии вывел в своей пьесе «Роза и Крест» Александр Блок. Вот опера об этой загадочной тулузской Изоре закрывала 11-й номер "Всеобщей музыкальной газеты". Вроде бы ничего особенного, мало ли Изор на свете (рабыня Изаура — из того же ряда)! Но если мы проследуем к первой странице следующего (12-го) номера, вышедшего через неделю, 20 марта 1817 года, то увидим, что она открывается передовицей — письмом Антонио Сальери редакторам газеты. Письмо датировано 2 марта того же года, написано в Вене и касается интересного казуса, связанного со слухами вокруг авторства одной оратории. В 1787 году незадолго до смерти Кристофа Глюка в Вене Сальери спросил его совета по поводу того, тенором или басом должен петь Иисус Христос в оратории «Страшный суд». Глюк быстро умер, и поползли слухи о том, что музыку они написали вдвоём. Письмо по этому поводу было опубликовано в газете 30 января 1817 года неким Шпонтини, и в ответном письме редакторам Сальери решительно опровергал всякие сплетни и утверждал, что он был единственным автором музыки «Страшного суда». Новость о последнем даре Изоры Буальдьё опубликована в 87-м столбце подшивки, а письмо Сальери начинается в 89-м, но это де-факто следующая страница. Материалы соседствуют, потому что у газеты была сплошная пагинация (первый том доступен в гуглбуксе). Пушкин мог быть осведомлён о публикациях музыкальной периодики, более того — пушкинисты уже договорились, что источником легенды об отравлении Моцарта была лейпцигская газета с таким же названием — «Всеобщая музыкальная газета». В 1825 году в ней появилась заметка Рохлица, в которой утверждалось, что Сальери на смертном одре признался в преступлении, которое совершил в отношении друга. Именно эти сведения легли в основу всего сюжета. Не мог ли Пушкин тогда уж прочитать до кучи и мартовские выпуски венской газеты? О Буальдьё он мог слышать в Петербурге или даже видеть его, а два слуха о Сальери уж больно гармонировали друг с другом. Поддерживают эту версию разные прямые и косвенные улики. Сальери в монологе, которым открывается трагедия, прямо упоминает Глюка: Когда великий Глюк Явился и открыл нам новы тайны (Глубокие, пленительные тайны), Не бросил ли я все, что прежде знал, Что так любил, чему так жарко верил, И не пошел ли бодро вслед за ним Безропотно, как тот, кто заблуждался И встречным послан в сторону иную? Правда, речь идёт о юности, о времени поисков себя, но не символично ли, что именно Глюк, чьи последние дни были омрачены странной историей со «Страшным судом», открывает исповедь Сальери, которая длится всё время трагедии и завершается странной историей с отравлением автора «Dies irae» («День гнева»)? Бодро пойдя вслед за Глюком в вопросе о басе и теноре, Сальери как раз и «бросил всё» (замечу, буквально — бросил яд в бокал) и пошёл в сторону иную — в сторону, где гений оказался совместен со злодейством. «Нас мало избранных, счастливцев праздных», — произносит в финальном монологе Моцарт, обыгрывая буквальное значение фамилии Глюка (нем. Glück — "счастье"). Избранных, праздных последователей великого Глюка, открывателя пленительных тайн, мало. Но масон Моцарт не мог просто остановиться на констатации того, что избранных мало [хотя званых много]: Нас мало избранных, счастливцев праздных, Пренебрегающих презренной пользой, Единого прекрасного жрецов. Что за жрецы единого прекрасного? Осмелюсь высказать предположение, что Моцарт отождествляет себя со жрецами прекрасной женщины с птичьими крыльями — египетской богини Исиды. Исида, Isis — это, собственно, исходная версия имени Изоры (Изауры), что очень хорошо было известно розенкрейцерам (розе и кресту). Помимо прочего, Исида покровительствовала медицине и, естественно, знала толк в ядах (в одном из сюжетов она выводит яд из организма солнечного бога Ра — кстати, Изо-Ра). Не стоит думать, что Моцарт интересовался Исидой только в пушкинских аллюзиях. Он и в оффлайне неплохо разбирался в египетской мифологии — в частности, ария мага Зарастро, верховного жреца Исиды и Осириса, в опере Моцарта «Волшебная флейта» называется «O Isis und Osiris» (О вы, Изида и Осирис), на что тоже мог намекать русский драматург. Обратим внимание на сцену в опере, где Зарастро открывает единого прекрасного жрецам, что принц Тамино будет защищать Храм Мудрости от Царицы ночи, в награду за что получит в жены Памину, хоть и после испытаний. Ария Зарастро звучит так: O Isis und Osiris, schenket der Weisheit Geist dem neuen Paar! Die ihr der Wandr’er Schritte lenket, Stärkt mit Geduld sie in Gefahr. Laßt sie der Prüfung Früchte sehen, Doch sollen sie zu Grabe gehen, So lohnt der Tugend kühnen Lauf, Nehmt sie in euren Wohnsitz auf. В русском переводе: О, Изида и Осирис, даруйте дух мудрости этой юной чете. Вы, руководя шагами странников, укрепите их терпением в опасности. Пусть они увидят плоды испытания. Если, однако, они придут к смерти, то наградите их тогда особо сильной добродетелью, пусть они получат среди вас себе место. К этой арии, возможно, отсылает Моцартово объяснение его сочинения, которое он исполняет Сальери и которое по настроению внезапно совпадает с молитвой мага Зарастро: Представь себе... кого бы? Ну, хоть меня — немного помоложе; Влюбленного — не слишком, а слегка — С красоткой, или с другом — хоть с тобой, Я весел... Вдруг: виденье гробовое, Незапный мрак иль что-нибудь такое... Юный Моцарт с красоткой — как Тамино и Памина — вдруг сталкиваются с гробовым виденьем (zu Grabe gehen в либретто) и как бы обречены на получение места среди богов по итогам своих испытаний, потому что — не гений и злодейство в конце концов, а гений и добродетель (Geist und Tugend). Сам-третей сидящий с друзьями чёрный человек — это та же самая Изора-Исида, которая одной рукой подталкивает Сальери к преступлению, а другой помогает последнему вдохновению Моцарта перед индивидуальным страшным судом. То ли это безумие в классическую эпоху — у Блока капеллан говорит графу: «Isora, coniunx vestra, aliquantulum male sorbia est [Изора, супруга ваша, несколько помутилась рассудком]», — то ли такой своеобразный дизайн единого прекрасного, в котором всё переплетено. Взглянуть хотя бы на такой ряд: заветный дар-Изоры = дар-Исиды = Исидор (Ἰσίδωρος, Isídōros), и именно Святой Исидор был объявлен покровителем Интернета Ватиканом, созданным Бонаротти из финальной реплики в пушкинской трагедии. Только реальная Исида, будучи верной супругой Осириса, спасала мужа, предательски убитого братом: это ровно противоположное действие тому, которое изображает Пушкин. В русской версии картина египетского страшного суда — как картина притворно искренней дружбы — в реальности как бы выворачивается наизнанку. Изора даёт яд Сальери, он убивает своего названого брата. Конечно, прямо он не называет Моцарта братом, только другом (брат у него — Бомарше, говаривавший: «Слушай, брат Сальери...») Однако их отношения братские: Моцарт пьёт за здоровье их обоих — «двух сыновей гармонии». Неслучайно и Сальери, совершив злодеяние, говорит: Как будто нож целебный мне отсек Страдавший член! Ровно те же слова спокойно мог произнести Сет, рубивший тело брата на множество частей. Воображаемый целебный нож Сальери — это аллюзия на историю братоубийства. В зеркальном отражении египетского мифа Исида-Изора даёт яд тому, чей замысел в исходном мифе ей удалось сорвать. Моцарта — жреца прекрасной богини и праздного последователя Глюка — на сей раз некому было собрать. Но Пушкин, гениальный Пушкин, собрал по кусочкам удивительную историю, в которой соединилось, кажется, всё: гений и злодейство, братоубийство и страшный суд, злословие и молитва, тлеющая память о печальной участи тулузской Прекрасной Дамы и вечная надежда на то, что когда-то всё, решительно всё будет собрано, понято и воссоздано. В этом общем деле и слёзы Сальери, быть может, обернутся луковицей, которая не только вызывает слёзы, но и, забудем на мгновение притчу, может спасти: теперь — пора, hic et nunc. И тогда все, узрев плоды испытания, получат место среди богов и смогут предаться вольному искусству, которое единственное оправдывает само существование рода человеческого.

Приготовиться бедному духу

Отправлено 4 апр. 2018 г., 13:25 пользователем Илья Дементьев

«Приготовиться первому игроку» Стивена Спилберга — странное впечатление. Почти ничего не понял, потому что фильм — сплошной интертекст, но отсылает он к таким (суб)культурам, которые мне практически неведомы. С одной стороны, многочисленные компьютерные игры, в которые я никогда не играл, если мне не зачтут танки на приставке в 1993 году. С другой — культовые американские фильмы, мультфильмы и комиксы, я ничего этого не видел, а что видел — того, разумеется, не помню. Картина интересная, но отделаться от чувства, что попал в мир какой-то иной — едва ли не инопланетной — культуры, было трудно. Кое-кто из моих соседей, однако, с удовольствием узнавал цитаты и реминисценции едва ли не каждые пять минут. Оживился я в тот момент, когда один из главных злодеев взял в руки череп Стимпанка-пирата ( Steam Punk Pirate) и с грустью произнёс: «Я знал его, Соренто...» Тут в первый и последний раз за фильм я смог опознать цитату, которая, впрочем, оказалась понятной не для всех в зале. Возможно, цена того, что мы разбираемся в стальных гигантах, — то, что мы уже не узнаём классическую сцену из Шекспира. Благодаря всеведущему гуглу выяснилось также, что в фильме Спилберга содержится два оммажа Шекспиру. Один — упомянутая сцена встречи Гамлета с черепом, второй — этот уже я узнать не смог, но есть основания полагать, что мне не грозит в этом плане одиночество чудаковатого гения, — название ночного клуба, куда герои отправляются развлекаться. В фильме он называется «The Distracted Globe», и это также отсылка к «Гамлету». В пятой сцене первого акта датский принц говорит после диалога с призраком отца: ...Remember thee! Ay, thou poor ghost, while memory holds a seat In this distracted globe. Remember thee! В переводе М. Лозинского: ...Помнить о тебе? Да, бедный дух, пока есть память в шаре Разбитом этом. Помнить о тебе? У Б. Пастернака: ...Помнить о тебе? Да, бедный дух, пока гнездится память В несчастном этом шаре. О тебе? У А. Радловой: ...Помнить? Помнить? Да, бедный дух, пока сидит здесь память, В безумном этом шаре. Помнить, помнить? Творчески подошёл А. Кронеберг, который истолковал globe не как некий абстрактный шар, а попросту как "мой череп": Мне помнить о тебе? Да, бедный дух, Пока есть память в черепе моём. Мне помнить?.. Тут получилось интересное недоразумение. Что за шар в трёх первых переводах? Шар земной? Где в нём гнездится память? Откуда взялся ещё один череп? Если с глобусом не очень понятно, то distracted озадачивает ещё больше: это и рассеянный, и обезумевший. Кронеберг вообще оставил свой череп без эпитета, тогда как другие переводчики зашли чересчур далеко. Пришлось почитать исследования — выяснилось, что об этом гамлетовском словосочетании существует богатая литература. Зарубежные авторы сходятся на том, что глобус тут одновременно и мир, и голова лирического героя, и театр, в котором разыгрывается спектакль. Последнее объяснение отличается элегантностью: Шекспир как бы немного подшучивает над публикой. Помнить о тебе? Окей, дух, буду помнить, пока в этом бестолковом театре «Глобус» будет кому об этом помнить. Спилберг отправляет героев в ночной клуб, который — то ли «Безумный мир», то ли «Бестолковая голова», то ли рассеянный шекспировский театр «Глобус» — призван напоминать нам о том, что мы тоже что-то помнили, пока нашу память не перепахали компьютерные игры, комиксы и блокбастеры. Памяти памяти, короче (кажется, так называется книга, погребённая, хоть и исполин, в моих книжных завалах). С таблицы памяти моей регулярно стираются все суетные записи, книжные слова, все отпечатки, всё, что сберегли мне молодость и опыт. Но кое-что по неведомой логике иронии — застревает как назло.

ДВЕРЬ В ПОРТУ

Отправлено 3 апр. 2018 г., 23:47 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 3 апр. 2018 г., 23:48 ]

Уверен, что совершение открытий предначертано свыше. Вот, в частности, какое открытие совершилось у меня между делом сегодня утром.

Позавчера я задумался и по рассеянности купил в «Катарсисе» сборник сочинений Дени Дидро. Добротное советское издание 1973 года издания в серии "Библиотека всемирной литературы". На книге было указано две цены. Будучи человеком по природе скупым, я намеревался заплатить меньшую, владелец книжного магазина предлагал бóльшую, мы начали торговаться, и об исходе этого торга я ничего говорить не буду, чтобы не узнали другие сотрудники этого замечательного магазина. В "Жаке-фаталисте и его хозяине" моё внимание привлёк следующий пассаж:
«Когда я услыхал восклицание крестьянина по поводу жены: "Какого черта понесло ее к дверям!" — мне вспомнился мольеровский Гарпагон, говорящий о своем сыне: "Какого черта понесло его на эту галеру!" — и я понял, что мало быть правдивым, а надо еще быть и забавным; и по этой-то причине мольеровское восклицание "Какого черта понесло его на эту галеру!" навсегда войдет в язык, тогда как восклицание моего крестьянина "Какого черта понесло ее к дверям!" никогда не станет поговоркой» (пер. Г. Ярхо, стр. 269). Тут всё мне, как обычно, показалось странным. Во-первых, что уж такого забавного в восклицании "Какого чёрта понесло его на эту галеру"? Правдивого, однако, здесь ещё меньше, потому что реплика эта, как известно, принадлежит не Мольеру. Комедиографу сильно подфартило, что в его времена не было Диссернета, иначе бы ему не сошло так легко с рук то, что он в своих "Плутнях Скапена" (1670) позаимствовал сцену с этими словами из "Одураченного педанта" (1654) Сирано де Бержерака. С третьей стороны, повествователь у Дидро привносит в эту неразбериху и новые краски, неверно идентифицируя персонажа, произносящего эти слова: это не Гарпагон, а Жеронт (на это дурачество указывает педантичный комментатор русского издания). Хотя оба они скупы, это всё же разные люди. Ключевой вопрос: знал ли Дидро о том, что Мольер украл сцену с этой репликой у Сирано. Моя гипотеза состоит в следующем — не только знал, но ещё и намекнул нам на этот факт хитроумной языковой игрой. Судите сами. Повествователь у Дидро следующим образом цитирует крестьянина:
Que diable faisait-elle à sa porte? = Кой чёрт понёс её к дверям? Потом повествователь цитирует якобы Мольера:
Qu'allait-il faire dans cette galère?
...и это близко к словам в "Плутнях Скапена" Мольера:
Que diable allait-il faire dans cette galère? = Кой чёрт понёс его на эту галеру? В оригинале Сирано, которого Мольер обокрал, написано так:
Que diable aller faire aussi dans la galère d'un Turc? = Кой чёрт понёс его на галеру турка? Турок действует и у Мольера, но в конкретной реплике различие между оригиналом и заимствованием как раз в слове Turc. Видимо, Мольер незатейливым рерайтингом, как принято у некоторых дилетантов и сейчас, попытался замаскировать свою кражу. Теперь забудем на время о Мольере и сопоставим финалы первой реплики у Дидро (...à sa porte) и оригинальной фразы у Сирано: (...d'un Turc). Voilà! Дидро, судя по всему, играет со значением слова PORTE. Будучи именем нарицательным, это слово обозначает дверь, но как имя собственное — это название правительства Османской империи, знаменитая Блистательная Порта (конечно, оно тоже связано семантически со словом "дверь, ворота"). Элементарная синекдоха позволяет переносить значение правительства на страну / нацию в целом. Таким образом, приписывая крестьянину реплику о жене, которую чёрт несёт к la porte → дверям, Дидро намекает читателю на оригинальный текст Сирано, где тот же чёрт несёт сына Гранже на галеру de la Porte → турка.

В этом карнавале нет уже ничего правдивого, но кое-что забавное, несомненно, есть. 

Век Померанца: неповторимое утро

Отправлено 14 мар. 2018 г., 12:27 пользователем Илья Дементьев

Ни с каким другим автором так не было: читаешь — и близко всё одновременно уму и сердцу. В одних случаях отдаёшь должное интеллекту, но не цепляет чувств. В других — есть душевное соучастие, но трезвый рассудок констатирует: не то. У Померанца всё было то, хоть он сам, наверное, не обрадовался бы такому созвучию, потому что чужие пути к истине не ведут.

Я видел Григория Соломоновича вблизи однажды — в Петербурге, на набережной, отдавшейся власти ноябрьских ветров. У меня есть его автограф на статье в малотиражном сборнике о Достоевском — не на других его книгах, которые все, что были изданы в постсоветской России, я собрал. Словом, почти родственники.

Вчера Г. С., этому беспокойному успокоившемуся духу, исполнилось сто лет.

Выход из транса может быть только один, а у меня вот два экземпляра книги Померанца «Выход из транса» (1995). Один был зарезервирован для чтения и карандашных пометок, а второй — для верности, вдруг что случится с первым. Вновь перелистываю страницы, по которым рассыпаны подсказки, как выйти из транса. Особый дар — видеть, как через сиюминутность просвечивает вечность, как через открытость бездне происходит собирание себя. Померанц говорит:

Катон — на стороне побеждённых. Сперва ритм Целого, потом отдельные предметы. История не даёт России лёгкой жизни. Обвинительный приговор прошлому — не в критических оценках, а в нашем духовном и нравственном убожестве. Задача культуры — освободиться от помрачения ума, вызванного страхом и ненавистью. Образование не спасает от пристрастий. Спасение не в том, чтобы проклясть Ленина и взорвать его памятники, а в том, чтобы научиться действовать, не впадая в раж. Достоевский говорит моему уму и сердцу больше, чем Толстой, но он одержим был страстями, от которых Толстой свободен. Вдруг пробуждается сознание, что ничего не решится без внутренней тишины, без успокоившегося духа.

Нет никакого пути, который ведёт к истине. Есть пути, которые проходят близко от истины. Но чтобы войти в истину, надо свернуть с дороги, самому проложить след. Все чужие пути ведут в тупик. Ибо они достигли истины когда-то и где-то, а не здесь и теперь.

Неповторимо каждое утро, и каждый цветок распускается один-единственный раз. Хотя вечно повторяются весна и осень.

Адский хохот

Отправлено 1 мар. 2018 г., 21:53 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 1 мар. 2018 г., 21:57 ]

Повсюду в Интернете можно найти цитату из Герцена: Александр I был «коронованный Гамлет, которого всю жизнь преследовала тень убитого отца». Эти слова встречаются в олимпиадных заданиях разного уровня, методических разработках педагогов и готовых студенческих рефератах. 

Я просмотрел десятки страниц с этой выразительной цитатой и не нашёл ни одной ссылки на её источник. 

Один раз я обнаружил научную статью, в которой эта цитата давалась как пример отражения образа Александра I в исторической памяти (Ростовцев Е.А., Сосницкий Д.А. Павел I и Александр I в исторической памяти российского общества конца XX – начала XXI в.: на материале нарративных источников // Власть, общество, армия: от Павла I к Александру I: сб. науч. ст. СПб., 2013. С. 249). Ссылка при этом давалась на сайт "Хронос". 

В другом месте В.А. Фёдоров даёт цитату из Герцена по-английски — "the crowned Hamlet haunted all his life by the shadow of his murdered father" (Fedorov V.A. // The Emperors and Empresses of Russia. Rediscovering the Romanovs / ed. by D.J. Raleigh. L.; N.Y., 1996. P. 222). Сносок в статье хватает, но к этому месту В.А. Фёдоров ссылку дать не захотел или не смог. Во всяком случае странная история о преследовании Александра тенью отца теперь — попечением респектабельного издательства "Routledge" — звучит и на языке Шекспира. 

Герцен действительно называет Александра I "коронованным Гамлетом". Это выражение встречается в статье «Русский заговор 1825 года», написанной по-французски — «La conspiration russe de 1825»: «Hamlet couronné, il était réellement malheureux», то есть «Коронованный Гамлет, он был поистине несчастен». Любопытен контекст этой фразы у русского Искандера: «Александр не был заурядным и ограниченным человеком, подобно Николаю. Это личность глубоко меланхолическая. Преисполненный великих замыслов, он никогда не воплощал их в жизнь. Подозрительный, нерешительный, лишённый веры в себя, окружённый посредственностями или ретроградами, он, вдобавок, постоянно терзался своим полудобровольным участием в убийстве собственного отца. Коронованный Гамлет, он был поистине несчастен».

Герцен и в самом деле назвал Александра коронованным Гамлетом. 

Вопросы, однако, остаются. Почему, собственно, Александр — Гамлет? Из контекста можно понять, что Александр участвовал в убийстве своего отца. Но Гамлет ведь не участвовал ни в убийстве, ни в перевороте. Убийство застало врасплох датского принца. Если уж кто из русских императоров и Гамлет, так это Павел I (и такие сравнения тоже попадаются в литературе, хотя и не освящены авторитетами герценовского масштаба). Мать Павла причастна к убийству его отца, есть даже претенденты на роль Клавдия. А вот сам Павел — ни сном, ни духом. 

Однако Александр — совсем другое дело. Какова бы ни была его причастность к цареубийству, в его отношениях с отцом нет, кажется, ничего гамлетического. 

Фраза, которую приписывают (будем считать так, пока мне не дадут ссылку на аутентичный текст Герцена, чего я не могу исключить) Герцену, тоже не вносит ясности в дело. Допустим, Гамлета преследовала (sic!) тень убитого отца. Но преследовала она его явно не в том смысле, в каком призрак Павла мог преследовать его венценосного отпрыска. У Шекспира, извините уж, это Гамлет преследует тень батюшки. Вот он расспрашивает служивых, когда и где можно застать этого призрака. Вот сожалеет, что не видел его раньше. Увидев наконец, взывает к нему, ставит конкретные вопросы. Ошарашенная тень зовёт его «поодаль отойти». Гамлет — за ним. Горацио отговаривает принца, но призрак манит, и отважный, как Немейский лев, наследник престола уходит вслед за ним. После разговора призрак покидает принца навсегда, хотя последний был явно не прочь продолжать многообещающие спиритические сеансы. Кто тут кого преследует — ещё большой вопрос! Едва ли Александр Благословенный с тем же рвением стремился пообщаться с «преследующим» его отцовским призраком.

В ходе беседы призрак призывает Гамлета отомстить за подлое убийство. Вы можете вообразить себе Павла, являющегося к сыну с аналогичной офертой? Все последующие знаменитые гамлетические колебания связаны с этим исходным заветом. Какое отношение эта драма имеет к сомнениям и нерешительности Александра I — Бог весть. 

Вот Павел — другое дело. Ему могла и тень несчастного Петра  III пригрезиться. Мог и услышать призыв к отмщению. Мог и три десятилетия колебаться между ненавистью к матери и страхом повторить судьбу отца.

Странность сравнения Александра с Гамлетом не мне первому бросается в глаза, конечно. Только не все решались оспорить авторитетное слово Герцена. Вот профессор Фирсов рассуждает: «Если и "Гамлет", то — морально не вынесший самодержавной власти, унаследованной им при помощи дворцовой революции со смертным исходом для царствовавшего государя; если и Гамлет, то с тем ещё существенным отличием от печального датского принца, что нашему самодержавному "Гамлету", по его собственным представлениям, некому было мстить, кроме самого себя» (Фирсов Н.Н. Император Александр I и его душевная драма. М., 1910. С. 46—47).

Ну да, власть — в отличие от Гамлета — Александр унаследовал, а мстить ему — в отличие от Гамлета — было некому. Точно Гамлет, один в один. 

Надо сказать, что образ Гамлета в короне вообще пользуется некоторой популярностью. Во Франции, например, имеется свой коронованный Гамлет. Так ("Hamlet couronné") называется книга Жоржа Бордонова о короле Карле IX. Тоже сравнение, кстати, небесспорное с точки зрения фактуры: Генрих II скончался в результате несчастного случая, Карл наследовал трон от старшего брата и на Гамлета был похож точно не больше, чем наш Александр.

Я уже молчу о том, что "коронованный Гамлет" — это ещё и не ахти какой парадокс, потому что убитого отца принца Датского звали тоже Гамлетом. Таким образом, "коронованный Гамлет" — это, в общем, не красивый и сильный образ, а прямое определение легендарного датского короля.

«...Несмотря на то, что я 10 раз читал «Гамлета», всякое слово его обливает холодом и ужасом. Гамлет добродетелен, благороден по душе, но мысль отомстить за отца овладела им, и, когда он поклялся отомстить убийце отца, тогда узнал, что этот убийца — его родная мать. И что же с ним сделалось после первого отчаяния — он начал хохотать, и этот хохот адский, ужасный продолжается во всю пьесу. Горе человеку, смеющемуся в минуту грусти, душа его сломана, и нет ей спасенья...», — пишет Герцен Н.А. Захарьиной из Вятки 17 апреля 1837 года. 

Александру было не до смеха. Вечные терзания совести, которые формально роднят его и Гамлета, — недостаточное основание для такого громкого определения: «коронованный Гамлет». У Александра могли быть похожие страхи, но их природа, как и основания для отмщения, были совершенно иными. Тем более неуместно это сравнение на фоне терзаний совести покойного Павла I — убитого сына убитого отца.

Пока не найдётся источник слов Герцена о постоянном преследовании Александра тенью его отца, я бы воздержался от того, чтобы её воспроизводить при каждом удобном случае. Даже если у Герцена эти слова когда-то вырвались, сама мысль не очень логична.

Образ «коронованного Гамлета» у Герцена есть, но, на мой взгляд, он не очень удачен — что-что, а вызванный отчаянием адский хохот в жизни Александра Благословенного раздавался нечасто.

Уж лучше — «Сфинкс, не разгаданный до гроба».

Моя Вавилонская библиотека

Отправлено 3 февр. 2018 г., 23:34 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 4 февр. 2018 г., 3:40 ]


В Вавилонской библиотеке, как известно, хранятся все книги, потому что она беспредельна. Кроме того, как по семи мостам Кёнигсберга до сих пор нельзя пройти дважды, во всей этой огромной библиотеке не найдётся и пары одинаковых книг. Там хранятся подробнейшая история будущего, автобиографии архангелов, верный каталог Библиотеки, тысячи и тысячи фальшивых каталогов, доказательство фальшивости верного каталога, правдивый рассказ о твоей собственной смерти, перевод каждой книги на все языки, интерполяции каждой книги во все книги, трактат, который мог бы быть написан (но не был) Бедой по мифологии саксов, пропавшие труды Тацита.

У меня до точки в последнем предложении свой, отличный от Борхесова, список книг, которые отложились в этой библиотеке. Мой мартиролог неизданного, некупленного и утерянного, отражающий и зигзаги национальной истории, и повороты собственной биографии. 

В детстве у меня не было «Дон-Кихота» (ни Менарова, ни Сервантесова) — и, кстати, нет до сих пор, что страшно забавляет мой киндл, — но в советском обществе была распространённая практика давать читать книги друг другу. Экономика, ориентированная на дефицит, развивала специфические структуры повседневности. Мне было, наверное, лет шесть, когда кто-то из знакомых предоставил своего «Дон-Кихота». Роскошное издание содержало иллюстрации, но, на мой тогдашний взгляд, не все, коих был достоин этот шедевр полиграфии. Несмотря на то что я не наделён особыми художественными дарованиями, я взял на себя труд разукрасить и это издание. Некоторые мои рисунки поддавались истолкованию, иные — нет, потому что они напоминали арабскую вязь, вкусом которой я, увы, также не наделён. Книгу вернули владельцам — кто знает, на каком из этажей Вавилонской библиотеки сегодня пребывает этот манускрипт, второго экземпляра которого точно нет нигде в Поднебесной? 

В 1990 году я подписался на полное собрание сочинений братьев Стругацких. Подписка была объявлена, кажется, каким-то кооперативом, вперёд почтовым переводом были уплачены баснословные 50 рублей, но ни одного тома из этого собрания мы не получили. Возможно, впрочем, они и не вышли в свет. Или выйдет ещё после дождичка в понедельник, который начинается в субботу. 

Когда я поступил в университет, подарком мне стала подписка на другое многотомное собрание сочинений — Сергея Михайловича Соловьёва. Первый зелёный том издательство «Мысль» выпустило в 1988 году и, судя по всему, намеревалось идти до конца. На улице Куйбышева был магазин «Подписные издания», который как раз специализировался на подписках. Я пошёл туда, получил первые тома, внёс предоплату за следующие. Несколько томов потом поступили в рамках агонии причудливой постсоветской экономики, но система быстро выдыхалась. Магазин закрылся, удалось получить десяток книг, и я до сих пор не понимаю, все ли тома были выпущены издательством «Мысль» в конечном счёте. Долгие годы после этого я пытался воссоздать единство собрания по букинистам и даже поначалу добился некоторых успехов в части книг с чётными номерами, но потом каждый раз по какому-то мистическому стечению обстоятельств встречал те тома, которые у меня уже были. Где-то в Вавилонской библиотеке, я знаю, стоят все тома Соловьёва — отца и сына, но мне от этого не легче. 

Ещё на полках в Вавилоне красуется, вне всякого сомнения, девятнадцатитомник Карла Густава Юнга, выпущенный московским издательством «Ренессанс». В «первом» томе (of the first order, but not of the first degree) издатель выпустил «Феномен духа в искусстве и науке» в 1992 году, но номер этого тома был 15-й. Предполагалось, вероятно, расходиться от этого тома в разные стороны, но экономика девяностых отличалась известной турбулентностью, так что проект не был завершён ни в одну сторону, ни в другую. Полторы дюжины томов Юнгова собрания — только в Борхесовом шестиграннике. 

Юнг — это, конечно, скандал, причём скандал не архитипичный (ни разу не видел другого одинокого пятнадцатого тома), но архетипичный. Особенно — как майорат младшим сыновьям в канун Крестовых походов — несладко приходится вторым томам. «Прогрессом» в 1990 году была издана первая книга «Истории советской России» Эдварда Карра. Она стала ещё чернее с годами — так и не дождалась напарницы. 

Даже тучные нулевые не избежали этой чумы. Где, скажем, второй том «Истории Литвы с древнейших времён до 1569 года» Эдвардаса Гудавичюса на русском языке? Первый выпустили в 2005 году Фонд им. И. Д. Сытина и Baltrus в Москве. Больше десяти лет назад минуло, но 1569 год так и не наступил. А где второй том русского перевода «Истории европейской культуры» Льва Платоновича Карсавина? Первый питерская «Алетейя» выпустила в 2003 году, и все, кому недоступен язык Донелайтиса, ждали второго — тщетно. Как показала практика, истина, в отличие от возрождения, бессмертна, так что «Алетейя» пережила «Ренессанс», но тома всё равно нет. Первенец был посвящён Римской империи, христианству и варварам. Не помешало бы узнать, случилось ли что-то после этого в европейской культуре, но выяснить это не представляется возможным, если только у тебя нет читательского билета в Вавилонскую библиотеку.

Я понимаю, что есть книги, которые где-то существуют, но просто не достались мне. Так, у меня спорят за место на полке первый том дореволюционного издания «Истории Великой Французской революции» Жана Жореса (без года, но в Санкт-Петербурге) и первый том «Социалистической истории Французской революции» того же автора (московское издание 1983 года). От угрюмого белградского букиниста я привёз два тома — первый и третий — мемуаров Бернгарда фон Бюлова, парижское издание тридцатых годов. На блошином рынке в Киле мне перепал первый том «Истории французской литературы» Лагарда и Мишара. А как скучает второй том Горация, вырванный мною из рук парижской букинистки!.. 

Я знаю, что не только в Вавилоне найдутся остальные тома из этих собраний, тут я спокоен. Всегда можно посреди беззвёздной ночи спросить кого-то из странников, как пройти в библиотеку. Но только в Вавилоне, похоже, найдётся второй том прекрасной и наполненной мёртвыми душами «Либеральной партии в эпоху Реставрации» Вадима Аполлоновича Бутенко. Это неизбывная боль на протяжении многих лет, хотя слухи о том, что второй том обнаружен и вот-вот выйдет в Сыктывкаре, курсируют постоянно вдоль и поперёк профессионального сообщества. 

Где-то там, в Вавилонском шестиграннике, всему уготован покой — и уникальному изданию Сервантеса, разрисованному ребёнком, и тысячам других изданий романа о рыцаре бедном, и вторым томам, и девятнадцатым, и интерполяциям каждой книги во все книги, и утерянному, и неизданному, и ненаписанному, и даже незадуманному. По этим артефактам можно писать историю — о Гражданской войне против книг, о парадоксах плановой экономики, об удивительном по циничности способе мошенничества с помощью подписных изданий. Но от этой банальной истории — истории социальной, экономической или повседневности — мы неизбежно продвинемся к умозаключениям, касающимся вещей посерьёзнее: к пониманию условности арабских цифр, к свободе от завершения гештальта, вообще — к постижению несовершенства нашего мира, который и умещается в две дюжины знаков, и не умещается в них.

О время, твои пирамиды — это первые тома Карра, Карсавина и Гудавичюса. Тома, украшенные цифрой, омонимичной с именем скандинавского бога, — это вечная надежда. Надежда на то, что второй том или некогда появится у нас на пороге, или не появится никогда, потому что смиренно дожидается нас там, где мы становимся частью вечности. Надежда дана всем — и восемнадцати томам швейцарского ученика венского психоаналитика, и оцифрованным для всеобщего обозрения братьям Стругацким, и томý тóму «Дон-Кихота», который мог бы разрисовать детскими каракулями сам малолетний Сервантес.

Парадокс — Вавилонская библиотека, уникальная в своей беспредельности, может быть только одна в мире, окрашенном в тона меланхоличного Аристотелева закона. Но у каждого из нас при этом — своя Вавилонская библиотека, свой шестигранник, в котором найденные потери — то же, что и утраченные находки, подобно тому как повторяющийся беспорядок у Борхеса незаметно становится порядком. Возрождение, истина, мысль, прогресс — всё отступает перед надеждой на то, что даже когда род человеческий угаснет, где-то сохранится Библиотека. 

Как говорит великий библиотекарь, mi soledad se alegra con esa elegante esperanza — эта изящная надежда скрашивает моё одиночество.

Одиссея фланёра

Отправлено 1 окт. 2017 г., 21:52 пользователем Илья Дементьев

Иногда бывает, что нам на ум приходит правильное решение, которое мы не можем объяснить рационально, начинаем сомневаться, вконец запутываемся. Между тем опыт показывает, что доверять себе надо больше. Во всяком случае больше, чем другим. Поучительная история на эту тему развернулась у меня намедни.

Зашёл я к друзьям, а у них, как водится у молодых пар, обдумывающих житьё, спор — как лучше книги в домашней библиотеке ставить на полку. Он считает, что вертикально, а она — что горизонтально. Спор до хрипоты, обратились ко мне за арбитражным судом. Я, как раввин в анекдоте, их рассудил: «Оба правы, только на разных этапах формирования библиотеки». Пока стеллаж полупустой, ставить надо, конечно,  вертикально, корешками с названиями книг к зрителю. Когда заполнится, надо будет складывать горизонтально теми же корешками к зрителю. На третьем этапе придётся запихивать горизонтально, штабелями, так что не удастся по обрезу понять, что за книга тут лежит. У меня вся эта история развивалась именно так.

Видят, что рассудительного человека встретили. Спрашивают: а на полке расставлять книги по росту или по алфавиту? У нас тут по этому поводу ещё один спор.

Опытного бюхервурма и таким сомнением не проймёшь. Оба правы, говорю. Только на разных этапах формирования библиотеки. Кто ставит по алфавиту, тот утверждает примат содержания над формой, но может себе это позволить лишь на стадии полупустого шкафа. Кто расставляет по росту, проявляет признак лёгкой шизофрении, но в то же время действует рациональнее с точки зрения следующего этапа: больше места экономит для раскладывания книг потом по горизонтали. От появления в одном месте множества маленьких по формату книг образуются очень перспективные лакуны.

Как мне показалось, эти мудрые советы молодой чете понравились. У нас как раз, говорят, по алфавиту, но раньше мы не знали почему, а теперь поняли, что это только первая стадия. Пошли мы на полку смотреть весь красивый расклад. И что же видим? Стоят слева направо Бродский, Виан, О.Генри, Гомер, Джулиан Барнс, Диккенс, Драйзер, Кастанеда, Кафка, Лорка, Моэм, Набоков, Пушкин, Майн Рид, Лада Викторова, Сэлинджер, Энн Тайлер, Николай Кононов и Ирвин Ялом. Джентльменский набор пользователя Александрийской библиотеки. Драйзер почтительно следует за Диккенсом, Пушкин дышит в затылок Риду — всё понятно.

Спрашиваю осторожно: «А как это у вас Кононов попал между Тайлер и Яломом? Потому что название романа "Фланёр" на букву Ф большими буквами получилось?» Озадачены, другого объяснения нет. Flâneur forever.

Дальше тоже понятно, хотя не очень логично: О.Генри стоит на букву Г, потому что Генри; Барнс на букву Д, потому что Джулиан. Гарсиа Лорка стал чем-то средним между Кафкой и Моэмом, но ведь Лорка — это фамилия матери! Имело смысл, может быть, учесть его отцовскую фамилию Гарсиа и воткнуть поэта между Вианом и Гомером. Хотя и соображения гендерного равенства могут здесь играть свою роковую роль — на полке видим всего две женские фамилии (Викторова и Тайлер), так что Лорка удачно усиливает женскую фракцию.

Вопрос посложнее: как поэтический сборник Лады Викторовой (2 шт.) угодил между Майн Ридом и Сэлинджером? На ум приходит только одно объяснение: ведь Викторова — это поэтический псевдоним Лады Сыроватко. Выходит, поместили книгу не по фамилии и не по названию, а по подлинной фамилии автора. Разумно? В счастливом случае наличия двух экземпляров есть, конечно, вариант один экземпляр сборника Викторовой оставить на месте, а второй передвинуть в положение между Вианом и Гомером. Но не все книги в двух экземплярах же держать по такому поводу!

Поразмыслив над этой проблемой, я нашёл идею ставить книги по алфавиту настоящих фамилий авторов не такой уж плохой. Человек имеет право оказаться в том районе, куда его сама судьба поместила в силу данной от рождения фамилии. Одно условие — при реализации этого принципа следует действовать последовательно. Так, настоящее имя О. Генри — Уильям Сидни Портер. Ввиду этого его книгу следует переместить на букву П — между Набоковым и Пушкиным. Я начал перебирать имена писателей далее и с изумлением обнаружил, что «Фланёр» Николая Кононова, как ни парадоксально, оказался на своём месте. Ведь фамилия знаменитого писателя — Татаренко, а это как раз между Энн Тайлер и Ирвином Яломом! 

...Вот так подсознание, бывает, подсказывает нам правильные решения, которые мудрый раввин из анекдота сможет обосновать только по прошествии некоторого времени. В любом непонятном положении следует брать паузу и думать. Словом, расставив книги на полке, никогда не спешите переставлять их! 

О ментальной географии

Отправлено 29 сент. 2017 г., 21:48 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 29 сент. 2017 г., 21:51 ]

Вчера разговаривал с одной гостьей из Южной Кореи. Очень образованная и интеллигентная женщина, крайне деликатная, внимательная собеседница. Когда заходили в православные храмы, она всегда надевала косынку и смыкала руки — ладонь к ладони, пальцы к пальцам.

Спрашиваю: «А как у вас в Южной Корее принято обращаться с гостями? Вот на Западе обычно обязательно обеспечивают гостям свободное время, оставляют их наедине. Это можно трактовать как подчёркнутое уважение приватности. А вот...» — тут я замешкался, чтобы дать понять, что читал Эдварда Саида: «...как-то я был был в Азербайджане, так там такая культура гостеприимства, что хозяева не могут ни на минуту оставить гостей без присмотра. Для них долг хозяев — всегда быть рядом, помогать, показывать интересное, ограждать от нежелательных встреч. Люди отпуск на работе берут, чтобы уделить всё своё время гостям, даже по частному поводу. А у вас как?»

Она говорит: «У нас, скорее, второе...» Улыбается: «Но для меня очень смешно, что для вас Азербайджан — это восток».

Я, соображая, что для Владивостока Азербайджан — это далёкий запад, отвечаю: «Ну, для нас-то точно восток! Когда я хочу литовских друзей потроллить, всегда говорю, что они — наши восточные соседи». Это её насмешило ещё больше. Уж о том, что я иногда точно так же подкалываю даже польских друзей, уверенных, что они живут в Центральной, а не Восточной Европе, хотя Варшава, очевидно, восточнее Калининграда, я умолчал.

Конечно, если двигаться на восток, рано или поздно попадёшь на запад, как и наоборот. В конечном счёте, надо признать, стороны света — совершенно бесполезная штука, которая годится разве что для дружеского троллинга.

1-10 of 88