Блог


Магическая игра теней в белом венчике из роз

Отправлено 16 июн. 2020 г., 03:38 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 18 июн. 2020 г., 11:59 ]

Началось с того, что я по служебной необходимости заинтересовался одним местом у Гамана. В новейшем русском переводе этот всегда чудесный автор звучит так: 

«...пустой шум ветра, или магическая игра теней, или, в лучшем случае, пользуясь языком мудрого Гельвеция, талисман и венок из роз на трансцендентальном челе суетной веры в entia rationis...» (Гаман И.Г. Метакритика пуризма разума. Sunt lacrumae rerum o quantum est in rebus inane! / пер. с нем. В. Х. Гильманова // Кантовский сборник. 2012. № 4. С. 84). Обращение к оригиналу показало, что весьма живописный образ венка из роз на челе всё же представляет собой поэтическую вольность, потому что у Гамана Rosenkranz — это чётки: «...ein windiges Sausen, ein magisches Schattenspiel, höchstens wie der weise Helvetius sagt, der Talisman und Rosenkranz eines transcendentalen Aberglaubens an entia rationis...». Так же, как чётки, понимает это слово и английский переводчик Кеннет Хейнс: «...a windy sough, a magic shadow play, at most, as the wise Helvetius says, the talisman and rosary of a transcendental superstitious belief in entia rationis...» (р. 210 в кембриджском издании 2007 года), тут rosary — это однозначно чётки. 

Замечу, что существует и ещё один русский перевод именно этого фрагмента, потому что его цитирует Гегель в работе «О сочинениях Гамана». И.С. Нарский перевёл его так: «...свист в ушах, магическая игра теней и самое большее, как говорит мудрый (!) Гельвеций, талисман и четки трансцендентального суеверия с его entia rationis...» (Гегель. Работы разных лет. М., 1970. Т. 1. С. 619). Ясно, что если чёрный вечер, белый снег, ветер, ветер, то трудно устоять на ногах — на чело просится белый венок. Однако чётки — это тоже чётко.

Всё бы ничего, но что у Гельвеция? Все комментаторы (от К. Хейнса до В.Х. Гильманова) ссылаются на трактат Гельвеция «О человеке». Все указывают при этом на рассуждение Гельвеция как раз о проблемах языка. «Чтобы устранить неопределённость в значении слов, — говорит француз, — следовало бы составить словарь, где с различными выражениями связывались бы чёткие идеи. <...> Словарь этот, переведённый на все языки, был бы общим собранием почти всех идей человечества. Пусть только свяжут с каждым выражением точные идеи, и схоласт, который столько раз потрясал мир чарами слов, окажется бессильным чародеем. Талисман, в обладании которым заключалось его могущество, будет разбит. Тогда все безумцы, которые под именем метафизиков блуждают со столь давних времён в стране призраков и переплывают во всех направлениях глубины Вселенной на мехах, наполненных ветром, перестанут говорить, что они видят то, чего они не видят, и что они знают то, чего они не знают. Они не будут больше вводить в заблуждение народы» (пер. П.С. Юшкевича; Гельвеций. Соч. М., 1974. Т. 2. С. 136—137). Это 19-я глава 2-го раздела.

Талисман схоласта и метафизика — это умение запутывать читателя словами. Уж этим искусством как раз Гаман овладел в совершенстве ещё до явления слова "дискурс" народу. 

Однако у Гельвеция есть только талисман, там нет ни чёток, ни венчика из роз. Комментаторы тоже молчат по этому поводу. Розенкранц и Гильденстерн вообще мертвы. Из пассажа Гамана, однако, можно было понять, что "мудрый" Гельвеций наделял трансцендентальное суеверие сразу двумя атрибутами. Ничего подобного! Что же, Гаман приписал Гельвецию чётки или это просто нюансы синтаксиса?

Предположу, что Гаман читал Гельвеция по-французски. Если мы обратимся к оригиналу «О человеке», то увидим, что в 18-й главе, то есть главе, предшествующей рассуждениям о языке, Гельвеций размышляет о добродетели (даю снова перевод Юшкевича): «Вот молодая девушка, воспитываемая тупоумной и набожной матерью. Эта девушка слышит, как слово добродетель применяется лишь в значении, приданном ему святошами, которые бичуют себя, постятся и повторяют свои молитвы. Поэтому слово добродетель будет вызывать в ней лишь представление о монашеской дисциплине, власянице и молитвах» (С. 134). 

Где чётки? А вот где — в оригинале. «Cette fille n'entend appliquer ce mot vertu qu'à l'exactitude avec laquelle les religieuses se fessent, jeûnent & récitent leur rosaire» (Oeuvres d'Helvétius. Paris, II год Республики. Т. 3. Р. 212—213). Святоши тут бичуют себя, постятся и молятся, перебирая чётки. Выражение réciter un rosaire означает «молиться, перебирая чётки», потому что un rosaire — это и чётки, и молитва. Однако в русском переводе Гельвеция коннотация чёток исчезла, остались только слова, слова, слова. Это не только наш убрал чётки, английский переводчик У. Хупер (а Гельвеций такие надежды возлагал на англичан, которые и создадут волшебный словарь!) также ими пренебрёг, заодно опустил и неполиткорректное самобичевание: «...the nuns fast and recite their prayers» (Helvetius. A Treatise on Man, His Intellectual Faculties and His Education / trans. W. Hooper. L., 1777. P. 197).

Однако Гаман-то, Гаман не читал ни Хупера, ни Юшкевича, он, судя по всему, штудировал Гельвеция. И не преминул воспользоваться двусмысленностью слова rosaire: ведь у мудрого Гельвеция святоши со своими чётками и молитвами так же ограничивают понятие добродетели для несчастной молодой девушки, как схоласты и метафизики, вооружённые талисманом мудрёных слов, вводят в заблуждение целые народы.

Свист ветра в ушах. Ничего нового под солнцем. Whereof one cannot speak, thereof one must be silent.

Искупление в стране полночной

Отправлено 30 апр. 2020 г., 04:10 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 30 апр. 2020 г., 04:16 ]

Как-то мне довелось беседовать с ректором одного итальянского университета. Я спросил его, знаком ли он с Умберто Эко, потому что видел я на карте эту Италию — сапог сапогом, очевидно же, что все друг друга знают. Он скромно заметил, что иногда они завтракают вместе. «Когда будете в следующий раз делить хлеб насущный, передайте, пожалуйста, ему, — многозначительно сказал я, — что у писателя есть единственный способ остаться в истории мировой литературы: он должен написать произведение о Кёнигсберге — Калининграде. Как это сделали Милорад Павич, Мишель Турнье, Милан Кундера и известный итальянский поэт Иосиф Бродский». Ректор, будучи вежливым человеком, пообещал, но не успел исполнить своего обещания по объективным причинам. Я долго переживал за автора «Имени Розы», но тут случайно наткнулся на «Маятник Фуко», в котором Кёнигсберг хотя бы упоминается — причём четыре раза, о чём я в силу собственной забывчивости и ничтожности уделенного Кёнигсбергу объёма успел к моменту встречи с ректором благополучно забыть. Разумеется, появились поводы поразмыслить над переводами. «...я создал нечто вроде банка памяти, состоящего из хрупких картонных карточек с перекрестными отсылками. Кант... туманность... Лаплас, Кант, Кенигсберг, семь мостов Кенигсберга... теоремы топологии...» (здесь и далее цитируется замечательный во многих отношениях перевод Елены Александровны Костюкович). В оригинале: «...mi ero creato una sorta di memoria fatta di tesserine di cartone tenero, con indici incrociati. Kant... nebulosa... Laplace, Kant... Koenigsberg... i sette ponti di Koenigsberg... teoremi della topologia...» Тут всё в порядке, ассоциации города с Кантом и Эйлером — общее место европейской литературы. Но вот другое место. Речь заходит о книжной серии издательства «Гарамон»: «...последней новинкой этой серии выступало издание "Koenigsberg Redenta — Вновь обретенный Кенигсберг, пролегомены к любой грядущей метафизике, которая представлялась бы двойственной системой трансцендентности и наукой о феноменальном ноумене"». Смотрим оригинал: «...l'ultima opera pubblicata era Koenigsberg Redenta — Prolegomeni a ogni metafìsica futura che si presenti come doppio sistema trascendentale e scienza del noumeno fenomenale». Во-первых, переводчица теряет аллюзию на кантовское сочинение 1783 года «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей возникнуть в смысле науки» (название именно так переведено Владимиром Сергеевичем Соловьёвым; вариант М. Иткина — «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей появиться как наука»). Итальянский перевод названия — «Prolegomeni ad ogni futura metafisica che saranno in grado di presentarsi come una scienza» — требовал сохранения начала привычного для русского читателя названия. Вторая проблема: что ещё за система трансцендентности? Хотя бы трансцендентальности. А в оригинале вообще прилагательное — это трансцендентальная система. Конечно, очень интересно, как поступили переводчики на другие языки. Придётся надзирать и так далее.

В английском переводе Уильяма Уивера всё в порядке с аллюзиями, и с прилагательным:
Эко — Prolegomena to Any Future Metaphysics Presented as Both a Transcendental System and a Science of Phenomenal Noumenon Кант — Prolegomena to Any Future Metaphysics That Will Be Able to Present Itself as a Science
Во французском переводе Жана-Ноэля Шифано тоже: Эко — Prolégomènes à toute métaphysique future qui se présenterait comme double système transcendantal et science du noumène phénoménal Кант — Prolégomènes à toute métaphysique future qui pourra se présenter comme science
Немецкий перевод Буркхарта Крёбера не выбивается из общего ряда: Эко — Prolegomena zu jeder künftigen Metaphysik, die sich als doppeltes transzendentales System und Wissenschaft vom phänomenalen Noumenon präsentiert Кант (оригинал) — Prolegomena zu einer jeden künftigen Metaphysik, die als Wissenschaft wird auftreten können Возникает и другой вопрос: почему, собственно, вновь обретённый? Посмотрим, что сделали другие.

Уильям Уивер выбрал Koenigsberg Revisited — тут как бы «Вновь посещённый Кёнигсберг», что-то близкое к переводу Костюкович, но есть и другой смысл слова (в научных сочинениях) — можно понять название как «Снова о Кёнигсберге», «Ещё раз к вопросу о Кёнигсберге». Буркхарт Крёбер остановился на Erlöstes Königsberg, то есть Кёнигсберг Избавленный. Тут просится аллюзия на erlöse uns von dem Übel! (избави нас от лукавого), что в английском имеет аналог deliver us from evil. В итальянском Отче наш — liberaci dal male, так что эта аллюзия ложная, не всякое искупление есть избавление и освобождение.

Жан-Ноэль Шифано предпочёл Kœnigsberg Rachetée, то есть Кёнигсберг Искуплённый (использую устаревшую форму ради архаизации, по современным нормам — Искупленный). Мне, как можно понять, ни один из вариантов не нравится, кроме французского. И вот почему. Вновь обретённый — это аллюзия на Мильтона, освобождённый — на Торквато Тассо. Между тем итальянское redenta — это латинское redempta, искупленная (хотя и освобождённая, конечно). Это вам не трубка, за названием — что-то серьёзное. Град искуплённый у медиевиста Эко может отсылать к формуле Августина, особенно с учётом намёка на двойственную трансцендентальную систему — самая знаменитая двойственная система как раз была создана Августином в форме оппозиции Града Божьего и Града земного. Августин пишет в «О граде Божьем»: «...tota ipsa redempta civitas, hoc est congregatio societasque sanctorum, universale sacrificium offeratur Deo per sacerdotem magnum, qui etiam se ipsum obtulit in passione pro nobis, ut tanti capitis corpus essemus, secundum formam servi» (De Civitate Dei X:6). Русский перевод: «...весь этот искупленный град, т. е. собор и общество святых, приносится во всеобщую жертву Богу тем великим Священником, Который принес и самого Себя за нас в страдании в образе раба, чтобы мы для такой Главы были телом». Если бы Уильям Уивер захотел использовать английский перевод Августинова сочинения (the whole redeemed city), он бы написал Königsberg Redeemed. Итак, я предлагаю озаглавить перевод книги «Гарамона» так: Кёнигсберг Искуплённый, пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая представлялась бы двойственной трансцендентальной системой и наукой о феноменальном ноумене. Кстати, просматривая английский перевод, я обнаружил другую странность: в нём появился персонаж, которого нет ни в оригинале, ни в других переводах. «На всех переплетах, — пишет Эко по поводу книг серии, — была эмблема издательского дома — пеликан под пальмой с подписью "Владею тем, что дарую"». Оригинал: «Su tutte le copertine, il marchio della casa, un pellicano sotto una palma, con il motto "io ho quel che ho donato"». Внезапно английский переводчик Уильям Уивер сообщает: «On every cover there was the firm's logo: a pelican under a palm tree, with D'Annunzian motto "I have what I have given». Так это девиз Габриэле Д'Аннунцио!

Любопытно, что фраза Д'Аннунцио приведена не полностью. К счастью, у каждого сегодня в телефоне есть Абулафия, которая в один клик позволит установить, что итальянский поэт сказал так: «Я имею то, что я дал, потому что я всегда любил». Обработав, получим: «У меня есть всё, что я отдал, потому что я всегда любил» (Io ho quel che ho donato perché nella vita ho sempre amato). Источник: запись в неопубликованном дневнике от 25 августа 1922 («Siamo spiriti azzurri e stelle»). Нет сомнений, что Эко использовал девиз Д'Аннунцио, но почему английский переводчик разоблачил источник, я не понял. Знаю, впрочем, что Эко очень внимательно относился к переводам, консультировал толмачей и вычитывал каждую строчку, так что едва ли это случайная интерполяция. Возможно, писатель что-то решил передать англоязычным читателям своего «Маятника». Между тем вот последнее место из романа, которое и вписало де-факто имя Эко в историю мировой литературы: «Тевтонский же орден, хотя он тоже основан в пику тамплиерскому (в Палестине, германскими императорами), довольно скоро был переведен на север, чтобы остановить вторжение варваров — пруссаков. И они провернули это так удачно, что в какие-то два столетия превратились практически в империю, объединившую все балтийские территории. Они подмяли под себя Польшу, Литву и Ливонию. Они основали Кенигсберг, потерпели поражение один-единственный раз — от Александра Невского в Эстонии, и приблизительно в тот момент, когда тамплиеров арестовывают в Париже, тевтоны провозгласили своей столицей Мариенбург. Если действительно духовное рыцарство работало над планами завоевания мира, у тамплиеров с тевтонами могла существовать договоренность о зонах влияния». В оригинале: «I Teutonici sono stati creati in Palestina dagli imperatori tedeschi come contraltare ai Templari, ma ben presto sono stati chiamati al nord, a fermare l'invasione dei barbari prussiani. E lo hanno fatto talmente bene che nel giro di due secoli sono diventati uno stato che si estende su tutti i territori baltici. Si muovono tra Polonia, Lituania e Livonia. Fondano Koenigsberg, vengono sconfitti una sola volta da Aleksandr Nevskij in Estonia, e più o meno quando i Templari vengono arrestati a Parigi fissano la capitale del loro regno a Marienburg». Тут, конечно, Елена Костюкович не очень корректно отразила реалии эпохи. Прежде всего — что за варвары-пруссаки? Старая проблема для многих, кто не живёт в Янтарном крае, — затруднения в том, чтобы различать пруссов и пруссаков. Тевтонский орден бился с пруссами, а пруссаки появились значительно позже. Хорошо, что переводчица избежала прямого переложения слов романа и не написала о «прусских варварах», это бы тоже сбило с толку. Так, кстати, поступили все названные выше переводчики. Вот как попал впросак Уивер: invasion of Prussian barbarians — это лексика из времени франко-прусской или даже Первой мировой войны. Следовало назвать противника ордена варварами-пруссами. Вторая похожая проблема — что ещё за тевтоны? Тевтоны — это германское племя, воевавшее с римлянами. По отношению к Тевтонскому ордену применять это слово не очень хорошо, я лично предпочитаю говорить о тевтонцах, хотя это тоже не идеальное решение. Конечно, в этом случае переводчица может сказать: я тут элегантно встраиваю в текст аллюзию на стихотворение Пушкина (Из Мицкевича). Вот как писал Александр Сергеевич: Сто лет минуло, как тевтон В крови неверных окупался; Страной полночной правил он. Уже прусак в оковы вдался, Или сокрылся, и в Литву Понёс изгнанную главу. Тут как раз тевтон — это рыцарь Тевтонского ордена, а прусак — это прусс. Но в данном случае мы имеем дело с устаревшей лексикой. Я бы принял такой аргумент, если бы вместо «был переведён на север» переводчица написала: «был призван в страну полночную», вот это точно намекало бы на Пушкина. Кстати, о призвании. Умберто Эко говорит о том, что орден был вызван на север, то есть приглашён (так и было — по призыву одного польского князя), но у Елены Костюкович получилось, что орден передвинули — как фигуру на шахматной доске. Уивер тут не подвёл, кстати (were soon called north). Слово "империя", которое переводчица подобрала для обозначения орденского государства, не очень удачно отражает реалии, особенно в свете того, что перед тем упоминались германские императоры — уж эти точно не оценили бы подобные великодержавные претензии. Подмяли под себя Польшу и Литву? Мягко говоря, не так, тем более что в оригинале речь идёт о том, что они двигались, перемещались, маневрировали между этими странами. Так же понял и Уивер: they moved between... На мой взгляд, Елена Костюкович, к сожалению, сильно исказила реалии орденской истории, которые Умберто Эко изложил более-менее корректно. Словом, есть что поправить при переизданиях. По итогам проведённого расследования вынужден констатировать, что Кёнигсберг оказался градом искуплённым для Умберто Эко. Итальянский писатель вошёл-таки в историю мировой литературы. Виртуозно, несколькими штрихами обрисовал всю историю города — Тевтонский орден, семь мостов, Кант, Пролегомены ко всякой будущей метафизике. У меня есть всё, что я отдал, потому что я всегда любил литературу, которая одна только искупает грехи рода человеческого.

И не кончается строка

Отправлено 22 апр. 2020 г., 12:14 пользователем Илья Дементьев

Иностранный критик заметил как-то, что хотя многие романы, все немецкие например, начинаются с даты, только русские авторы — в силу оригинальной честности нашей литературы — не договаривают единиц. У нас в Калининграде, в девичестве Königsberg, сама жизнь под знаком незаконнорождённых пишет такие романы, что они и начинаются с даты, и не договаривают — словом, вещь сама по себе как зеркало самой себя. В один апрельский день родилась тройня. Кант, которому сегодня 296, — земляк, пусть несколько фриковатый, но зато всемирно известный. Он со мной давно — в 1985 году советская власть, которая уже начинала своим дыханием радовать ладан, меня репрессировала за особые отношения с Кантом. Я имел странную привычку встревать в разговоры с прохожими, давать советы посторонним. Однажды меня даже приводили домой дружинники — служители категорического императива, любезно приглашающего на казнь. Хотя я всего лишь рассказывал сказки прохожим — невинная забава в городе, одарившем мир Э.Т.А. Гофманом. Так вот тут, на заре горбачёвской эры, я почему-то избрал два вопроса для небольшого уличного социологического исследования: «Что бы вы сделали, если бы вам дали миллион рублей?» (по ценам 85-го невероятная сумма) и «Виноваты ли Кант, Шиллер и другие деятели немецкой культуры в том, что Гитлер напал на Советский Союз?» Никто меня не учил, это я сам придумал такие тексты и пошёл в народ. Ответов вообще не помню, но дело происходило неподалёку от Центрального райкома партии, так что нашлись соглядатаи — в школе на другой день меня вызывали к начальству и допытывались, кто это надоумил на такие провокационные вопросы. Сегодня я и сам понимаю, что выглядело это чрезвычайно подозрительно, но из песни слова не выкинешь. Кантовская стипендия подарила мне пять чудесных месяцев в Швейцарии. Я не голосовал вообще за название аэропорта — хотя понимаю, что Храброво (так называется аэропорт) — это ведь и без того цитата из Канта: Sapere aude! — Будь мужественным и так далее. Кантовские места — из моих любимых на экскурсиях («А вот в этой хрущёвке в семье шорника родился Кант...»). Только в хрущёвке и мог родиться в этом городе его славный сын. На одной лекции я упомянул, что Кант не разрешает лгать никогда, даже из (мнимого) права человеколюбия, за исключением одного случая — когда лжец скрещивает пальцы. Нашлись студенты, которые полезли в сочинение Канта, чтобы найти там описание этой оригинальной честности. Воображаю, как смеялся в мире ином Иммануил Кант и как укоризненно качал головой Бенжамен Констан, который не любит пародий презренного фигляра. Ленин, которому сегодня 150, — соотечественник, и отношения с ним у меня были сложными. В детстве я не читал больше, чем требовала программа начальной школы, но охотно примирялся с далёким образом Ильича. Симпатичен был только Володя Ульянов, который не мог спокойно заснуть, пока не признался в том, что разбил графин, — это ли не торжество кантианства? Ленин на втором съезде РСДРП — уже не тот коленкор. Подростковость моя совпала с Перестройкой — гремучая смесь! — разумеется, я вдохновился отрицанием всего, что было в ленинском багаже. В 1991 году я опубликовал в альманахе «Южный вокзал» городского Дворца пионеров и школьников памфлет с острой критикой гр-на Ульянова. Ему досталось за всё: за переворот, за Брестский мир, за убийство царя, за репрессии, за диктатуру одной партии — той самой, Центральный райком которой высказывал недовольство методикой моего социологического исследования. Критика была сокрушительной — Ленин не нашёлся с ответом и гордо промолчал. Дворец пионеров вскоре переименовали. Впрочем, когда та самая школа, где меня расспрашивали об источнике странных вопросов, в тот же год выбрасывала из библиотеки комплект полного собрания сочинений Ленина, я пришёл с большим чемоданом и (подскажи, память, за несколько раз всё же)? вынес всё собрание домой. Там не хватает пары томов, правда, и провело это собрание после чудесного спасения всю жизнь на шифоньере — не самое почётное место, но всё же поближе, чем Шушенское, к Цюриху. Цюрих! Будучи много лет после того в этом городе, я сфотографировал дом, где Ленин проводил лучшее время в своей жизни. Странное дело — к тому моменту у меня уже не осталось и следа былого радикализма, как будто я, сделав шаг вперёд, потом двумя шагами назад дезавуировал всю страсть. Была даже какая-то гордость за то, что в моей национальной истории встретилась и такая фигура. Я видел, что Ленин в чём-то, наверное, прав, что его мысли кое-кому казались и кажутся ценными, что его интеллект колоссален — в конце концов это фигура всемирно-исторического масштаба. И хотя многое в нём мне по-прежнему чуждо, я думаю, что истории было угодно так повернуть своё колесо, чтобы именно этот человек оказался в этом месте в это время. Больше всего же раздражают поношения Ленина со стороны людей, которые, как мне кажется, заметно уступают ему по интеллекту. В конце концов я пришёл к выводу, что в моей подростковой критике вождя было очень много ленинского — тот же задор, та же безапелляционность. В интеллекте, впрочем, я ему, вероятно, несколько уступал, поэтому мои инвективы сегодня не представляют даже антикварного интереса. Памятник Ленину в Калининграде — скажем прямо: Кантленинграде — хорошо вписывался в плеяду монументов в честь тех, кто никогда тут не был: Калинин, Маркс, Пушкин, Шиллер. Ленин как бы и был тут, уже post mortem, но как бы и не был. Канту бы понравилась такая затейливая история, тем более что в этом городе Ленин пришёл на смену Сталину, и это необычный взгляд на всеобщую историю во всемирно-гражданском плане. Когда в Калининграде переносили памятник Ленину с площади Победы (где он иначе оказался бы спиной к строящемуся православному собору) к Южному вокзалу я был против. Мне казалось, что в городе-палимпсесте на западе страны, в которой палимпсестна сама история, было бы очень красиво как раз совместить все символы нашего невероятно разнообразного прошлого: православный собор, мэрия, несколько торговых центров — и Ленин. Конечно, те, кто принимал решения, слушали меня в то время не больше, чем дружинники в 81-м, и вождь отправился из начала Ленинского проспекта в самый конец, по дороге пройдя мимо пустот, где некогда были дома Канта. «Основная черта философии Канта, — говорит Ленин, — есть примирение материализма с идеализмом, компромисс между тем и другим, сочетание в одной системе разнородных, противоположных философских направлений». Верно подмечено, Старик! Так и я хотел бы примирить разнородные, противоположные даже вещи. Как будто именно в этом синкретизме, в этой эклектичности, в этом снятии противоположностей скрыт какой-то очень важный смысл всей нашей — и лично моей — истории. Кстати, город не обманешь: Ленин вернётся на своё место рано или поздно — в образе князя Владимира, для того уже всё приготовлено. Можно будет смотреть на крестителя, а видеть в нём ещё и знаменитого тёзку, претендовавшего на то, чтобы раскрестить Русь. Назад к Канту, как говорили реакционеры-неокантианцы. Набоков, которому сегодня 121, — бывший соотечественник, писатель, навсегда покоривший меня Защитой Лужина, потому что мы с писателем оказались шахматистами, а рядом в шахматы играют — как и положено в скорбном мире. Набоков — несчастный писатель, поскольку он практически не был в городе К. Ни по прописке, как Кант, ни в формате блуждающего памятника, как Ленин. Он, правда, ездил Норд-Экспрессом через Эйдткунен, о чём говорит его память уже с других берегов. Короче: Кёнигсберг, конечно, как-то коснулся киндера кадета — кадета, капля крови которого конфузила киллеров. Парадокс, что убийцы отца Милюкова мстили за убийство царской семьи, отвечал за которое скорее Владимир Ильич, причём очень далеко от того места, где прозвучал выстрел, — от столицы Пруссии, верноподданным короля которой был Иммануил Кант. Капля крови у Набокова — от барона фон Корфа, далёкого предка, родившегося, разумеется, в городе К. Так что стоит ли удивляться простым фактам: «Лолиту» я прочитал в молдавском журнале «Кодры» уже после «Защиты Лужина», «Истинная жизнь Себастьяна Найта» мне понравилась больше «Ады», а «Лауру» пришлось купить по инерции, хотя заведомо было ясно, что читать её не придётся. За годы всё перепуталось и сладко повторять: Лаура, Лолита, Ленин — и это не стихов вееру обмахивать юбиляра уют. Набоков был тот ещё сноб и, наверное, он всю жизнь мучился сознанием того, что родился 10 апреля по старому стилю, 22-го — по новому. Родись он годом позже, уже было бы 23 апреля, никаких ассоциаций с Ильичом. Сарказм судьбы обдал тяжёлым паром того, кто был так саркастичен всю свою биографию. Вот Канту было, уверен, глубоко безразлично, в какой день он родился; Набоков же должен был, я уверен, страдать. В 1997 году, оказавшись в благосклонной Швейцарии, я отправился в Кларан (коммуна Монтрё), на могилу Набокова. Не знаю, что помнит он о моём визите, я лично вспоминаю свою красную рубашку — теперь понимаю, что это было ярким проявлением моей бестактности. Мы помолчали. Цветы, купленные неподалёку — впрочем, как купленные? бросили деньги в коробку, в цветочной лавке не было ни одной живой души, так вот — цветы эти, наверное, уже завяли — безупречный символ мира, страдающего рассеянным склерозом. Привести мир в порядок — задача не из лёгких, она под силу только тем, кого хорошо пнули. Впрочем, тоже не факт: вот Кант пнул метафизику, а Ленин — историю, теперь все пнутые, но порядка это не прибавило. Кант, Ленин и Набоков, строго по хронологии и по алфавиту, сплелись своими биографиями с моей. 22 апреля, две двойки и четвёрка! Это такой день, когда можно меняться игрушками. Королевская гора, дама, валет. Защита Ленина. Дар: от какого наследства мы отказываемся? Вещь-в-себе как камера обскура. Просвечивающие предметы, пояснённые грёзами метафизики. Ответ на вопрос: Что такое отчаяние? Критика чистого разума, или Радости страсти. Приглашение к вечному миру. И это я собрал только половину пазла. Ленин спрашивает: «Что делать?» — это цитата из Канта, у которого было четыре вопроса. Что делать, что делать — смотреть на место с поддельным паспортом, на без умолку говорящую память. Они, все трое — Кант, Ленин и Набоков — такие разные, замирают в моей памяти в разных позах, как персонажи в заключительной сцене «Ревизора», как остатки интеллектуального угощения, как скрытые цитаты из самих себя и друг из друга. И даже если выбьют дверь — её выбьют рано или поздно, ведь Россия — наше Отечество, а смерть неизбежна — и заревёт несколько голосов, нельзя будет сказать, что ничего и никого не было. Продлённый призрак нереального предиката синеет за чертой страницы, строка — не кончится.

C днём рождения вас, товарищи!

Астериск и обелиск

Отправлено 9 мар. 2020 г., 00:28 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 25 сент. 2020 г., 11:37 ]

Издательство Ивана Лимбаха всегда радует интересными публикациями, которые даруют новые знания. Очень познавательная книга Андрея Бабикова «Прочтение Набокова. Изыскания и материалы» (СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2019) снабжает массой любопытных фактов из творческой биографии Набокова, а также множеством деталей из истории публикаций набоковских произведений. Мне такое всегда нравится — Андрей Бабиков обнаруживает ошибочные переводы, неправильные прочтения рукописей Набокова и в связи с этим издательские погрешности. Книгу отличает полемический стиль, временами захватывающий даже самый искушённый дух. Допускавшим огрехи публикаторам и переводчикам достаётся на орехи. Набоков постоянно играл с читателями — каламбурил, анаграммировал, шифровал разные имена, поэтому возникает сильное искушение счесть некоторые особенности обсуждаемой книги тоже своеобразным авторским или издательским замыслом. Допустим, в книге упоминается «Стэндфордский университет» (с. 97). Получившийся вместо Стэнфорда (Stanford) топоним — это контаминация stand и Ford, очень по-набоковски. В другом месте Андрей Бабиков предлагает очень любопытный неологизм: «...один из двух шуринов Цинцинната в его присутствии поет всевдоитальянскую фразу из оперной арии» (с. 121). Всевдоитальянский — это же чудесно, это всегда-псевдо-итальянский, ведь набоковейшее слово получилось! Но самая примечательная находка издательства — это новый термин в типографском деле. Есть слово, обозначающее звёздочку, которую в книгоиздании используют для сноски или вообще чтобы отметить что-то особо. Это слово астериск, и происходит оно из французского (там astérisque в этой роли фигурирует по крайней мере с XVI века), а далее — из средневековой латыни, где asteriscus восходит к древнегреческому ἀστερίσκος «маленькая звезда». Стоит ли говорить, что это одно из древнейших понятий в книжном деле! Его раньше всех из известных нам авторов упоминает Диоген Лаэртский в третьей книге жизнеописаний философов. Диоген сообщает, что «при сочинениях Платона имеются некоторые знаки... Крест ставится при словах, оборотах и вообще — при Платоновом обычае. Расщеп — при догмах и суждениях Платона. Крест с точками — при избранных местах и красотах слога. Расщеп с точками — при исправлениях некоторых издателей. Черта с точками — при местах, безосновательно отвергаемых. Дуга с точками — при повторениях и перестановке слов. Зигзаг — при последовательном изложении философии. Астериск — при согласии догм. Черта — при местах отвергаемых» (перевод М.Л. Гаспарова исправлен мною путём замены гаспаровского слова «звёздочка» на «астериск», который на самом деле у Диогена). Что же делает издательство Ивана Лимбаха в книге, во многом посвящённой набоковским розыгрышам и мистификациям? Дважды используется там слово, обозначающее в типографском деле звёздочку, и это слово — астерикс. «Астерикс и примечания принадлежат Набокову» (сноска на с. 292); в указателе имён «Астериксом означены псевдонимы» (с. 796). Первое желание — кинуть в редактора и корректора книги камень (два камня). Но надо признать, что в целом более чем 800-страничная книга неплохо отредактирована, простых опечаток (типа «...имел такое же обыкновение ложится навзничь на пол», с. 91) там совсем немного. Я склонен думать, что это не тривиальное следствие работы всемогущего Т9, а сознательный манёвр издательской команды, нацеленный на проверку внимательности читателей. Незначительная перестановка двух последних букв в словах 'астериск' и 'астерикс' спровоцировала небольшое этимологическое исследование. Астерикс (Astérix) — это имя одного из двух героев французского комикса (с 1959 г.), которое действительно получилось путём искажения французского слова astérisque и придания ему суффикса -rix, типичного для галльских имён (например, Верцингеторикс, лат. Vercingetorix, возглавивший войну галлов против Юлия Цезаря). Таким образом, Астерикс родился из астериска с помощью нехитрой аранжировки. Интересно также, что напарник Астерикса по комиксу Обеликс (Obélix) имеет имя, образованное из слова «обелиск» с аналогичной заменой -isque на -ix. Однако обелиск (франц. obélisque ← др.-греч. ὀβελίσκος, также франц. obèle ← др.-греч. ὀβελός) — это не только обелиск, то есть «вид монумента», но также типографский знак — †, который используется для обозначения сноски наряду с астериском, о чём я, стыдно признаться, не имел ни малейшего представления. Между тем астериск и обелиск ходят парой всюду, например в стандартном наборе сносок документов Word. В настройках формата номера сноски можно выбрать арабские цифры, латинские буквы, римские цифры в двух видах, а потом предлагается набор символов, где первая ссылка имеет вид астериска *, вторая — обелиска †, третья — двойного обелиска ‡, четвёртая — параграфа § и т.д. Астериск и обелиск — вместе навсегда. Набоков, кстати, прекрасно знал слово «астериск». В «Других берегах» он цитировал Майн Рида, чьи тексты местами казались ему похожими на гоголевские, и там уже были «астериски». Известно писателю было и типографское значение слова. Последнее предложение рассказа «Time and Ebb» (1945 г.) в переводе Г. Барабтарло («Быль и убыль») таково: «Восхитительные чудища, огромные летательные машины, они прошли, исчезли как стая лебедей, с мощным многокрылым свистом пронесшаяся как-то весенней ночью над озером Рыцаря в Мэйне, из неведомого в неведомое: лебеди неизвестного науке вида, никогда не виданные ни прежде, ни после — и потом на небе не осталось ничего кроме одинокой звезды, подобно астериску отсылавшей к ненаходимому примечанию». Кстати, Д. Чекалов в переводе того же рассказа («Время и забвение») решил не пугать читателя малопонятным словом: «...и никого, кроме одинокой звезды, не осталось в небе, наподобие звездочки, отсылающей к всёобъясняющей сноске». К той же стратегии прибег С. Ильин в своём варианте перевода («Превратности времён»): «...и ничего после них не осталось в небе, кроме одинокой звезды, — подобия звездочки, отсылающей к сноске, которой нам не сыскать». В обеих версиях получился повтор (звезда — звёздочка), которого не было у признанного стилиста Набокова: «...and then nothing but a lone star remained in the sky, like an asterisk leading to an undiscoverable footnote». Смог бы я всё это узнать, если бы не замечательная идея издательства Ивана Лимбаха незаметно подменить астериск астериксом?.. Век живи — век учись. Хотя, конечно, внимательного человека никогда не покинет подозрение, что чтение книг — это вечное путешествие из неведомого в неведомое.

Искусство любить свой город

Отправлено 5 нояб. 2019 г., 07:16 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 7 нояб. 2019 г., 11:07 ]

Надо мной многие иронизируют, когда я утверждаю, что Калининград — самое удивительное место на континенте, потому что здесь спрессован весь европейский исторический опыт. Между тем этот тезис заслуживает куда большего внимания, чем это представляется скептикам. Приведу лишь один пример. В начале девяностых на изголодавшегося российского читателя хлынули потоки переводов западных гуманитариев. Среди психоаналитиков Фрейд казался слишком медиком, Юнг — слишком сказочником, а вот Эрих Фромм пришёлся как нельзя кстати. Писал ясно, продвигал разумный подход к действительности, топил за спонтанную творческую активность человека, был немножко фрейдист, немножко марксист — словом, мне, как и многим у нас, из всех патриархов психоанализа он казался самым вменяемым, насколько это вообще возможно. И вот смотрите: Фромм, вероятно, не посещал Кёнигсберга, что, конечно, стало пятном на его биографии и не могло не замедлить карьерный рост. Однако cherchez la femme — первая жена Фромма и по совместительству его первый аналитик Фрида Фромм-Райхман (1889—1957) провела самую важную часть своей жизни думаете где? Разумеется, в Калининграде. Она родилась, правда, в Карлсруэ, но в 1895 году её родители (отец был еврейским банкиром, мать — его женой) вместе с детьми переехали в Кёнигсберг. Тут Фрида поступила в университет и закончила медицинский факультет — стала одной из первых женщин, получивших высшее образование в Кёнигсберге, немцы вообще с этим делом подзатянули. Тут же она защитила диссертацию под руководством Курта Гольдштейна (1878—1965).

Гольдштейн был тоже невероятно крутой фигурой в истории психологии и психиатрии — кузен философа Эрнста Кассирера и учитель пирамиды Абрахама Маслоу. Между делом закрывал гештальты в нашей психбольнице, где, собственно, и постигала под его руководством азы профессии Фрида Райхман, которой впоследствии придётся вводить кроткого Эриха в мир психоанализа. Фромм, впрочем, довольно быстро с ней разошёлся — не прожили и десяти лет, — но честно цитировал её и в «Бегстве от свободы», и в «Анатомии человеческой деструктивности», и в «Кризисе психоанализа». Так что, видно, повлияла дочь кёнигсбергского банкира на молодого фрейдомарксиста очень серьёзно. Замечу также, что работа её, которой руководил Гольдштейн, была посвящена расстройствам зрения при слабоумии Dementia praecox, а эта болезнь людей с моей фамилией всегда заставляет трепетать сердцем. Не уму, так сердцу. Далее Фрида Фромм-Райхман стала одной из ведущих специалисток в сфере терапии шизофрении. Как положено, состоялась она в мировой науке уже за пределами Кёнигсберга, послужив ещё одним аргументом в пользу концепции Калининграда обречённого. Факты очень важные, прямо сказать — упрямые. Но что же с духом места, с тем genius loci, который витает в этом городе где ему заблагорассудится? Тут, само собой, не без подвоха. В прошлый раз некоторые педанты упрекали меня в том, что утверждение о доме Сергея Снегова, который «стоит практически на том месте», где до Второй мировой войны располагалась школа под названием Фридрихсколлегиум, не очень корректное. Дескать, при сравнении планов города можно понять, что между домами где-то полтора метра (не считаем отмостку, придомовую территорию и изменения формы поверхности Земли, которые фиксируются аэрокосмической съёмкой). Ну, вот и тут тоже: дом, в котором проживала Фрида с родителями по адресу Штайндамм, 37, уже утрачен. На его месте сейчас, прошу прощения за каламбур, часть проезжей части Ленинского проспекта перед современным домом 35/37. Так что «практически» на месте дома Райхманов стоит современная постройка, а «фактически» по этому месту ежедневно несутся потоки транспорта, ежедневно показывая величие и ограниченность нашего Генерального плана. С учётом сказанного история дома 35/37 по Ленинскому проспекту предстаёт в новом свете. Она насквозь психоаналитична. Во-первых, под этим домом, который был построен уже после войны, осенью 1960 года внезапно были обнаружены две английские авиационные бомбы. Команда сапёров под командованием майора Александра Васильевича Ерёмина, как указано на мемориальной доске на стене здания, с риском для жизни вывезла и обезвредила снаряды. В этом доме в 1960—1962 годах жил и сам майор А.В. Ерёмин (1917—1962), занимавшийся разминированием Калининграда. Дом был спасён от разрушения. Разве это не метафора (при всей жутковатости истории, где реальным людям — и гражданским, и военным — угрожала гибель) прорывающегося подсознания? Авиабомбы — английские (Фрида Фромм-Райхман, правда, эмигрировала из нацистской Германии не в Великобританию, а в Штаты), дом — советский. Бывший немецкий город пытался отомстить, как Оно, бывает, мстит всем нам, но не вышло — Сверх-Я оказалось сильнее. Союзники сбросили бомбы для противника, но бомбы не достигли цели, потерялись, подождали советского человека и начала Холодной войны — комбинация оказалась более сложной, чем бывает в нарративах начинающих психоаналитиков. Некоторые снаряды спят и не просыпаются. Забытые языки, можно сказать. Во-вторых, в советское время в этом доме был размещён книжный магазин, даже два в одном: «Книги — ноты» и букинистический. Я его помню очень хорошо в восьмидесятых годах. Это вообще живая иллюстрация к одному из важнейших тезисов Фромма из работы «Иметь или быть?»: «...Нелегко современному западному человеку испытывать радость как таковую, не связанную с желанием обладать. <...> Многие и в самом деле не способны увидеть гору; вместо того чтобы созерцать ее, они предпочитают запечатлеть ее на фото– или кинопленку, узнать её название, высоту, выяснить возможность восхождения на вершину (что также больше похоже на стремление к обладанию). И лишь отдельные личности умеют действительно видеть пейзаж и восхищаться созерцанием прекрасного. То же самое можно сказать о музыке. Музыкой тоже можно интересоваться потребительски, то есть покупать и коллекционировать записи любимых произведений… А среди тех, кто считает себя ценителями искусства, большинство людей его, в сущности, "потребляет", покупая картины или репродукции, фарфоровые или деревянные статуэтки, гобелены или ковры. И только очень немногие способны получать истинную радость от прикосновения к искусству, не испытывая никакого побуждения к обладанию». Вот магазин с нотами или музыкальными дисками — это чтобы иметь или быть? Тут как посмотреть. Во всяком случае из всех советских книжных это был один из самых благородных — торговал старыми книгами, которые всё же чаще ближе к быть, чем к иметь просто в силу своего физического состояния; хотя для профессионального коллекционера старая книга — всегда проходит по статье «иметь». И всё же очень важно, что почти на месте дома Фриды Райхман стоял не магазин общественно-политической или военной литературы, а именно «Старая книга». Старая книга — это всегда прорыв подсознания книги к вершинам Сверх-Я, как по нотам. Новой это не удаётся. В-третьих, дом 35/37 прославился в пору подготовки к чемпионата мира по футболу, потому что это единственная хрущёвка основной городской магистрали, жильцы которой выступили против капитального ремонта в стиле, названном одним французским исследователем «потёмкинским мультикультурализмом». То есть на этом отрезке Ленинского проспекта все хрущёвки оделись в так называемые «ганзейские фасады», и только одна — та, что практически на месте дома Фриды Райхман, — отказалась предавать свою идентичность. Жильцы продемонстрировали революционный характер. Человек ведь для самого себя, а не для гостей чемпионата. Вот и показали, что человек может преобладать. В этом здании теперь размещается бургерная вместо давно закрытого букинистического магазина, и нельзя ли в этом приходе плоти в перчатках на место давно растаявшего духа увидеть не только банальную победу материализма в решении основного вопроса философии, но и незаметную победу психоанализа над метафизикой? А в нонконформизме жильцов дома, наследующих Фриде Фромм-Райхман, — защиту аутентичности против симулякров, утверждение сознательного и ответственного отношения к действительности, которая не сводима к чудовищам, порождённым бодрствующим бессознательным?.. Фрида Фромм-Райхман, чистой воды калининградка, занималась терапией шизофрении — чем же ещё заниматься в городе, который шизофреничен в такой степени, что уже и гофмановская фантазия скудновата для его описания? Никаких фантазий. Просто учиться читать историю города — слой за слоем. Слушать его ритмы, помнить его память. Самое удивительное место на континенте достойно одного — искусства любви.

Плач Маргариты Updated

Отправлено 4 нояб. 2019 г., 02:29 пользователем Илья Дементьев

В первой части «Фауста» в сцене, которая разворачивается в тюрьме, Маргарита в отчаянии говорит Фаусту: Ich darf nicht fort; für mich ist nichts zu hoffen. Was hilft es, fliehn? Sie lauern doch mir auf. Es ist so elend, betteln zu müssen Und noch dazu mit bösem Gewissen! Es ist so elend, in der Fremde schweifen Und sie werden mich doch ergreifen! В переводе Н. Холодковского: Нет, мне нельзя! Надежда улетела! Зачем бежать? Меня там стража ждёт… Жить в нищете так тягостно и больно! А совесть? Как не вспомнить всё невольно! Так горько мне идти в чужой народ… Да и поймают скоро нас, я знаю! В переводе Б. Пастернака: Нельзя и некуда идти, Да если даже уйти от стражи, Что хуже участи бродяжьей? С сумою по чужим одной Шататься с совестью больной, Всегда с оглядкой, нет ли сзади Врагов и сыщиков в засаде! В скобках замечу, что Холодковский точнее передаёт уверенность Маргариты в том, что её непременно схватят, но зато Пастернак не вменяет героине мемориальный пассаж по поводу больной совести («Как не вспомнить всё невольно?»). Правда, Пастернак придумывает «врагов и сыщиков». В общем, много поэтических вольностей. Но есть важный момент, который упустили оба переводчика. В тексте Гёте использует анафору, если я правильно понимаю этот термин: Es ist so elend, betteln zu müssen und noch dazu mit bösem Gewissen! Es ist so elend, in der Fremde schweifen und sie werden mich doch ergreifen! Маргарита, перефразируя, в некотором смысле, Сократа, причитает: какая же это жалкая участь — так горько, так обидно побираться с нечистой совестью и бродить на чужбине, тем более что всё равно поймают. Анафору у Маргариты оба переводчика потеряли, что нарушило законы жанра. Анафоры усиливают экспрессию, поэтому они, кажется, характерны для ламентаций издревле. Вот, к примеру, плач Ярославны: О вѣтрѣ, вѣтрило! Чему, господине, насильно вѣеши?.. Чему, господине, мое веселие по ковылию развѣя?.. Свѣтлое и тресвѣтлое слънце!.. чему, господине, простре горячюю свою лучю на ладѣ вои?.. Я бы обратил внимание и на другое обстоятельство. Слово elend, которое использует Гёте («жалкий, несчастный, плачевный, ничтожный»), точно передаёт гамму чувств героини. Её охватывает ужас от мысли о том, что придётся странствовать на чужбине = идти в чужой народ = по чужим одной шататься. Этимологически слово elend восходит к древневерхненемецкому elilenti (зафиксировано в VIII века), и его изначальное значение — «имеющий заграничное происхождение, неместный», позднее — «живущий за рубежом», «изгнанный с родины». С XI века утверждается значение «несчастный, нуждающийся». То есть прилагательное elend на самом деле обозначает «того, чья родина отличается от страны, в которой он проживает без всякой защиты». Сравнительно-историческое языкознание даже находит один исток у древнегерманского *alja- ("другой") и латинского aliēnus «иностранный» (отсюда англ. alien). Таким образом, Маргарита говорит (если мы обратим внимание на семантическую близость elend и in der Fremde): Это так странно странствовать по разным странам, пока меня не схватят! Конечно, такой вариант будет слишком похож на речь русскоговорящей Алисы из Страны Чудес. Поэтому нужно подыскать другое слово. И вот замечательная пара однокоренных слов: горько (как у Холодковского) — горемычный. Не претендуя на идеальный перевод, постараюсь всё же передать смысл ламентации, сохранив семантическую игру оригинала: Как же горько подаяньем жить, имея совесть мутную вдобавок! Как же горько мыкать горе на чужбине, всё равно меня поймают!

Кольцо обратного времени

Отправлено 24 окт. 2019 г., 06:57 пользователем Илья Дементьев

Fugerit invida Aetas: случайно узнал, что дом, в котором последние двадцать с лишним лет своей жизни провёл один из самых крупных советских фантастов Сергей Снегов — дом по улице, которая носит имя 9 Апреля в память об окончании штурма крепости Кёнигсберг войсками Третьего Белорусского фронта, — стоит практически на том месте, где до войны — до британских бомбардировок августа 44-го — располагался какой-то другой дом. Обычная для этого города история. Но и необычная — настолько необычная, что просится на страницы снеговского романа или хотя бы рассказа. Снегов прошёл свои университеты сначала в Одесском химико-физико-математическом институте, а потом на Соловках, куда булгаковские герои хотели закинуть Канта. И вот же: дом Снегова построили на месте Коллегии Фридриха (Friedrichs-Кollegium), одной из самых престижных школ восточнопрусской столицы. Школа эта переехала на нынешнюю улицу 9 Апреля лишь в 1890 году, но до того времени её уже прославили выдающиеся выпускники: философ Иммануил Кант и великий математик Давид Гильберт на старом месте. А в новом здании учились, например, видный биохимик и нобелевский лауреат Фриц Альберт Липман и известный (хотя не настолько известный, как Липман) специалист по молекулярной физике Бернхард Мровка. Получается, ходили в школу философ Кант и математик Гильберт, химик Липман и физик Мровка. В разных зданиях и в разное время учились, но пользовались одной библиотекой, скажем. Ходили на Замковый пруд неподалёку полюбоваться началом, по Фалесу, всех вещей, а зимой, допустим, — заснеженными деревьями, тем более что снег — мелкие кристаллы льда — это ж тоже вода. И вот потом это здание сгорело в пожаре войны (развязанной нацистами, которые также, увы, попадались среди выпускников гимназии) вместе с той колоссальной библиотекой. А потом в советское время на этом месте выросла типовая многоэтажка, жильцы которой и не подозревали о предшественниках. И Снегов, надо полагать, в свою очередь дул на воду и любовался снегом — выбранный псевдоним и норильский бэкграунд обязывали. Из Одессы он вывез какие-то знания о химии, физике и математике, а преподавал вовсе философию, так что ему было бы о чём поговорить, столкнись он случайно в Калининграде на местном Патриаршем-Замковом пруду с Кантом, Гильбертом, Липманом и Мровкой. И умер Сергей Снегов 23 февраля 1994 года — в день Красной армии, взявшей штурмом к 9 апреля 1945 года город, исторический центр которого почти ровно за полвека до ухода Снегова, в 1944 году, разбомбила британская авиация. Той бомбардировкой союзники Сталина, при котором Снегов отсидел почти десять лет в ГУЛАГе, парадоксальным образом расчистили место для последнего приюта писателя, реабилитированного при Хрущёве. Чувствовал ли, продумывая свои экспедиции в иномиры, что-нибудь мистическое фантаст, оказавшийся в той точке пересечения меридианов и параллелей, где судьба тайком связала его с Кантом, Гильбертом и нобелевским лауреатом Липманом?.. Время завистное мчится, и мы — в отличие от людей как богов — не властны над кольцом обратного времени, но у города К. такая история, что никакой фантастики не нужно.

Келья под елью — 2

Отправлено 26 сент. 2019 г., 19:18 пользователем Илья Дементьев

Откликнувшись на прошлую запись, Яков Шепель прислал мне ссылку на «Русскую мысль» 1893 года, где размещён следующий текст: "Келья подъ елью, разумѣется, тоже плохое поприще для самосовершенствованія, потому что совершенствоваться значитъ развивать свои альтруистическія чувства, а это возможно только черезъ ихъ постоянное упражненіе, которое въ свою очередь возможно только при тѣсномъ общеніи съ людьми" (том 14, вып. 1, с. 112; слова "келья под елью" выделены курсивом, так что очевидно, что и это не первоисточник). К чему же восходит генеалогия этого выражения? Есть богатая традиция, ассоциирующая келью под елью с толстовством. Н.К. Михайловский в статье «Ещё о гр. Л.Н. Толстом» (Северный вестник. 1880. № 6, июнь, отд. II, с. 201—216) пишет: "Как могло случиться, что демократический, «народнический» писатель, каким принято считать гр. Толстого, как бы проповедует народу прелести рабства и батрачества? Без сомнения, он намеренно такой проповеди не ведет. Он просто презирает жизнь со всеми ее сложными формами. Он выстроил себе «келью под елью», куда разрешается ходить всем на поклонение и откуда сам он презрительно выглядывает на весь божий мир: рабы и свободные, батраки и самостоятельные хозяева, — какие это все пустяки! Все — все равно, все — трын-трава, лишь бы старца в келье под елью слушали, да злу не противились... Уж он, старец-то, лучше знает, чем сам раб или батрак, чем сын убитой, брат замученного. Куда ж им в самом деле знать? Они только в батраках живут («только и заботы, что хозяину служить»); у них только мать убили, брата замучили, а он... он в келье под елью сидит!.." Толстовский подтекст активно развивался и далее в литературе — Бунин в «Жизни Арсеньева» (1929; 1933) прямо пишет «о толстовской келье под елью». Ассоциации с толстовством просматривались и в раннесоветской публицистике. Очень любил это выражение А.В. Луначарский. Во вступительной речи к циклу симфонических поэм в Большом театре «Рихард Штраус» (1920) нарком пишет: "...будучи по существу своему мелким буржуа, Штраус не мог привести своего героя ни к чему иному, как к разочарованию и к уютной келье под елью. Эта келья под елью разрастается в «Домашней симфонии» в нечто совершенно несуразное. Никакая красота отдельных мотивов, что бы нам ни возражали, не может искупить неуклюжести изображения громадным оркестром переживаний алькова, детской — вообще узкого семейного круга". Потом он снова использует формулу в рецензии на «Дни Турбиных» М.А. Булгакова: «Часть публики... и против революции поднялась... потому что ей мешают жить-быть, потому что ее вытягивают из этой пошлости, из-за кремовых гардин и елочки, из-за кельи под елью» (Известия. 1926. 8 окт.). В двадцатые годы, впрочем, пребывание в келье под елью уже приобретало признаки политического преступления. Арестованный А.А. Богданов писал особоуполномоченному ГПУ в сентябре 1923: «Не в "левых увлечениях" меня обвиняли за эти годы, а в чрезмерной "правизне", в "своеобразном меньшевизме" (Бухарин), в тяготении к теоретической "келье под елью" (он же)» (заявление опубликовано в коллекции документов в: Вопросы истории, 1994, № 9). В советское время келья под елью и правда была местом безопасным только на первый взгляд. Анна Ахматова говорила: «...выстрою келью под елью, буду Богу молиться...» ("драгоценные обрывки несравненной ахматовской речи", переданные Михаилом Мейлахом; Мейлах М. Заметки об Анне Ахматовой // Ахматовский сборник. Париж, 1985, с. 275). Только бы Бухарин не увидел. Вернёмся к Михайловскому. Он, в общем, помещая "келью под елью" в кавычки, даёт понять, что это выражение уже должно быть откуда-то известно читателям. Источник выражения Михайловского, как я полагаю, — словарь живого великорусского языка Владимира Ивановича Даля, в котором выражение «Найдешь келью и подъ елью» приведено в статье «Ель» уже в первом издании (1863, том 1, с. 463). Пословица эта у Даля проходит по тематике "Достаток и убожество" (рядом: «Какъ хлѣба край, такъ и подъ елью рай; а хлѣба ни куска, и въ теремѣ тоска»). Далее, простите за каламбур, можно найти и источник Даля — это сборник Ивана Михайловича Снегирева: «Русскiя народныя пословицы и притчи, изданныя И. Снегиревымъ» (М: в университетской типографии, 1848, с. 244), где приведена пословица «Найдешь келью и подъ елью». Смысл её, похоже, близок к идее рая в шалаше, и он раскрывается в другом ряду пословиц: «Летом и под елью найдёшь келью; С милым и под елью — келья; С милым и под елью найдёшь келью» (Спирин А.С. Русские пословицы. Ростов н/Д, 1985), хотя они звучат несколько двусмысленно (или с милым, или келья). Таким образом, реконструируется следующая картина: Снегирёв в 1848 году зафиксировал русскую пословицу; чуткий к народной культуре Михайловский использовал её для определения позиции Толстого в смысле, очень близком к тому, который потом прямо определил Осоргин (келья под елью = башня из слоновой кости), отослав то ли к Бунину, а то ли и к Михайловскому; Гаспаров обратил внимание на эту параллель, которая всё же впервые эксплицитно была представлена, похоже, у Осоргина. Осоргин, кстати, часто обращается к образу «кельи под елью», причём любопытны нюансы. В мемуарах «Времена» (газетные публикации 1938—1945, книжная 1955) он не переводит одно выражение другим, а, наоборот, противопоставляет две системы координат: «Русский летописец живет в келье под елью, иностранец — в башне слоновой кости» (Осоргин М.А. Времена. Происшествия зелёного мира. М.: НПК "Интелвак", 2005, с. 131). В «Происшествиях зелёного мира» (газетные публикации 1927—1937, книжная 1938) он ассоциирует келью под елью с воздержанием от суетливости: «Изо всех течений так называемой общественной мысли самым злым и завистливым было то, что осуждало келью под елью. Оно звало вас суетиться и непрестанно перебирать лапками в колесе. Но счастье и мудрость живут именно в келье под елью — горе и ум в больших домах» (Там же, с. 207) и даже вводит новое выражение: «Огородная философия печальна и пассивна. На трубный глас она отвечает изложением участи корнишонов, их колючек и пупырышков; на крик о помощи — цитатами из Экклезиаста. В свое время это называлось "сиденьем в келье под елью"» (с. 288). Где называлось, сказать трудно, но то, что в келье под елью обычно сидят, не было секретом для многих. Персонаж повести Александра Грина «Карантин» (1907) говорит: «А я ведь... сомневался, что у вас хватит выдержки сидеть в этой... ха-ха? — келье под елью. Вы того, человек живой». Прямо слова о сиденье можно найти в отклике В.М. Чернова на литературные произведения, пропитанные «веховским» духом — дискредитирующие революционное движение и проповедующие теорию малых дел: «Вы все, задыхающиеся в нашей душной теплично-культурной атмосфере, развинченные, прислушивающиеся к шуму в собственных ушах, разочарованные, ищущие то бога, то черта, скептики, и как вас там еще зовут – поймите, что нет другого выхода, ибо выход героя г. Русова есть не выход, а безвыходное сиденье “в келье под елью”... А в ней глохнут силы, глохнут и таланты, которым нужна живая жизнь, а живая жизнь есть только в действии и борьбе!» (Чернов В.М. Литературные впечатления. Культурный пустоцвет // Современник. 1911. № 8. С. 304, цит. по: Аврус А.И., Голосеева А.А., Новиков А.П. Виктор Чернов: жизнь русского социалиста. М.: Ключ-С, 2015, с. 125; о творчестве Н.Н. Русова). В советское время даже раздавались робкие голоса, защищавшие Толстого от обвинений в сидении в келье под елью. И.И. Горбунов-Посадов, выступая в Политехническом музее по поводу столетия Толстого (1928), высказывается так: «Говоря о необходимости для каждого этой борьбы со злом внутри себя самого, Толстой обращается к каждому человеку с великим призывом к совершенствованию, к тому самосовершенствованию, которое так не понималось, которое так высмеивалось, под которым понимали эгоистическое сидение в келье под елью, глядение на свой собственный пуп, тогда как Толстой говорил о самосовершенствовании как о беспрерывном прогрессе духа в жизни человека, беспрерывной работе над улучшением своей души, своего ума, своей жизни для того, чтобы быть успешным работником, для общего блага» ("Толстой и судьбы человечества"). Крайне интересна также ссылка Осоргина на Экклезиаста. Как знать, не она ли навела Павла Зальцмана на мысль предпослать «Дороге в Александрию» (1961) эпиграф: "Я построю келью под елью" и подписать его: Екклесиаст. Вымышленная цитата из Екклесиаста образует неожиданную параллель с образом из Песни Песней: «...возникает шея твоя, как башня из слоновой кости» (Песн. 7:5), и тем самым круг замыкается: осоргинский перевод башни из слоновой кости на русский растворяется в системе образов Ветхого Завета. Что там говорить, библейская традиция — это келья под елью навсегда.

Келья под елью

Отправлено 26 сент. 2019 г., 12:42 пользователем Илья Дементьев

Читали со студентами «Записи и выписки» М.Л. Гаспарова, и тут я наконец осознал, как же тяжело приходилось Михаилу Леоновичу без Гугла. Вот записал и выписал он: "Ананас был нецензурным словом после одного манифеста ок. 1900 г., где абзац начинался: «А на нас Господь возложил…» (Ясинский, 297)". В обеих группах бакалавры загалдели возмущённо: это манифест Александра III, это манифест Александра III!.. Выходит, Гаспаров ошибся с датировкой, а проверить у него возможности не было — хотя теперь, вон, первокурсники узнаю́т ананасный манифест с пары нот. В другой раз зашла речь о гаспаровской записи «Башня»: "«По-французски — башня из слоновой кости, а по-русски — келья под елью», — переводил М. Осоргин". Во-первых, выяснилось, что почти никто не понимает значение выражения "башня из слоновой кости" (опознающие десятый трек "Горгорода" не в счёт). Одна студентка, впрочем, подняла руку и рассказала об образе романтика, нашедшего уединение в башне. Поговорили о варианте Осоргина: один студент отметил, что "башня из слоновой кости" — не очень благозвучно, "келья под елью" звучит куда лучше. Поразмышляли ещё о фольклорных мотивах, религиозных подтекстах и радикальном различии между пафосом западной башни и лишённым всякой патетики уютом убежища под еловыми лапами. Всем, как мне показалось, понравилось — Осоргину прилетел респект. Однако, угуглившись в вопрос, я обнаружил следующее. Выражение встречается в рассказе И.А. Бунина «На даче» (1895): "Мельница стояла на зеленом выгоне, к югу от дачных садов, там, где местность еще более возвышалась над долиной. Хозяин почему-то забросил ее: маленькое поместье с высоким тополем над соломенной крышей избушки, с бурьяном на огороде, медленно приходило в запустение. Внизу, в широкой долине, темным бархатом синели и, сливаясь, округлялись вершины лесов. Мельница, как объятья, простирала над долиной свои изломанные крылья дикого цвета. Она, казалось, все глядела туда, где горизонт терялся в меланхолической дымке, а хлеба со степи все ближе подступали к ней; двор зарос высокой травою; старые серые жернова, как могильные камни, уходили в землю и скрывались в глухой крапиве; голуби покинули крыши. Одни кузнечики таинственно шептались в знойные летние дни у порога избушки, мирно дремлющей на солнце. — Вот и келья под елью! — усмехнулся Гриша, взглянув на мельницу в первое утро". И реплика персонажа в другом месте: "Не каламбурьте! Вы увлекаете общество от полезной и честной работы в свою келью под елью". Тут это выражение как будто в том же значении, что и la Tour d'ivoire. И, разумеется, его едва ли придумал Михаил Осоргин (1878—1942), ему на момент появления бунинского рассказа было семнадцать. Николай Клюев использует тот же образ в стихотворении «Посконным портам не бывает износу...» (1914): Посконным портам не бывает износу, К моленной рубахе нечистый не льнёт... Строй келью под елью оконцами к плёсу, Где пегая зыбь и гагарий полёт... У Клюева ель вообще — очень важный образ ("В поэзии Клюева ель, «кружевница трущобная», является хранительницей памяти народной и подательницей вдохновения", а мотив "кельи под елью" обозначает уход из мира, узкого пути веры → Л.А. Киселёва). Возможно, елейный (елово-келейный) образ отсылает к бунинскому рассказу, но не уверен. Выражение это встречается и позднее: Виталий Бианки в июле 1945 года пишет С.Н. Поршнякову по поводу своего замысла рассказа об "эвакодетях": "Писал, но не довёл до конца, — перебила другая работа. Сырого материала (записок) много. Он тоже у меня на очереди; примусь за него, когда будет, наконец, у меня спокойная «келья под елью»". И у дореволюционного Бунина, и у предреволюционного Клюева, и у послевоенного Бианки выражение это означает примерно одно и то же, то есть действительно — башню из слоновой кости. Так что же, Осоргин украл у предшественников это выражение и приписал себе перевод? Чтобы разобраться, обратимся к сочинениям самогó Осоргина. Тут же выяснится, что Гаспаров слегка, хотя и невольно, исказил факты. Осоргин не претендовал на авторство перевода иностранного выражения. Вот как он пишет в мемуарном очерке «В тихом местечке Франции» (опубликовано впервые в "Новом русском слове" в 1940—1941 годах, отдельное издание — в YMCA-Press в 1946): "Счастье — зарыться в книги или в цветочные клумбы, быть в молчаливом, но таком достойном обществе неживших людей, немых животных и растений, — то, что французы, применяясь к своему изысканному вкусу, называют башней из слоновой кости, la tour d'ivoire, а мы, русские, чуждаясь замков, именуем кельей под елью" (издание 2005, с. 25). И далее — в сборнике "Письма о незначительном" — есть целая главка под названием "Из кельи под елью" (1941): "...не пришло ли время реабилитировать «келью под елью»? По-иностранному она называется «башней слоновой кости». Но не в названии дело. Вы заползаете в раковину и замазываете вход за собой доступным цементом. Внешний мир отрезан — мир внутренний вырастает в огромное, не знающее стен и пределов. Вы создаете себе свои небеса и просторы для беспрепятственных полетов и прогулок мысли" (с. 441). Из текста понятно, что Осоргин говорит от имени «нас, русских», которые чуждаются зáмков, предпочитая уединяться на манер монахов — под защитой природы. Вероятно, он читал это выражение у Бунина или у Клюева, а может быть, слышал в каких-то разговорах — и, pourquoi pas, неоднократно, — так что уверился в том, что это удачный русский аналог французской (иностранной) башне из слоновой кости. Бунинский источник пока будем считать самым ранним употреблением выражения в печати (Гугл не всесилен), но трудно исключить вероятность того, что Бунин слышал эту формулу где-то ещё: из рассказа можно уловить, что персонажи используют её как всем, включая читателей, понятную. Так что, возможно, поиски первоисточника только начались. Когда я думаю о том, что могли бы сделать Гаспаров или Бахтин, будь в их распоряжении Интернет, мурашки начинают бегать по моей спине в поисках кельи под елью — и тут как-то над просторами для беспрепятственных прогулок мысли сама собой нависает тяжёлая египетская тьма.

В осколках

Отправлено 20 авг. 2019 г., 00:14 пользователем Илья Дементьев   [ обновлено 9 сент. 2019 г., 14:36 ]

В 1999 году Михаил Анатольевич Бойцов публикует ставшую знаменитой статью «Вперёд к Геродоту!», в которой пишет, в частности: «Ностальгия по синтезу, ностальгия по XIX в. — это выражение неудовлетворенности нынешним состоянием исторического знания, раздражающей слабостью его способностей к обобщениям. На то, что нынешняя история европейского образца — в осколках, жаловались и жалуются постоянно, призывая срочно приниматься за их склеивание. [...] Историческое сознание и в нашем отечестве приходит в состояние, возможно и не слишком радующее, но нормальное для XX в. — состояние в осколках». Можно было бы думать, что это М.А. Бойцов такое удачное выражение придумал, но ведь ясно, что раз многие «жалуются постоянно» на то, что история в осколках, то это должен был кто-то сказать чуть раньше Бойцова. Не составит труда обнаружить, что у французского историка Франсуа Досса есть книга под названием «История в осколках. От Анналов к "новой исторической науке"» (Dosse F. L'histoire en miettes. Des Annales à la " nouvelle histoire "), вышедшая в Париже в 1987 году. Строго говоря, la miette — это кроха, поэтому можно говорить и об истории в крошках, но осколки точнее передают смысл. С одной стороны, этимологически это слово восходит к латинскому mica 'крошка, маленький фрагмент' (не только о хлебе). С другой — франкоязычные литераторы давно уже сблизили семантически крошки с осколками. У Стендаля встречаются "крошки земли", Гюго в 1871 году констатирует, что левые силы разбились в крошки, Верхарну мерещатся miettes de beauté — «крошки красоты», что дословно переводить было бы нелепо. Наконец, у Луи Арагона в крошки разбивается стеклянная сахарница, так что крошки окончательно сблизились с осколками на ниве французского красноречия. Но не стоит думать, что Досс сам придумал мем про крошки. На стр. 279 своей книги он цитирует Пьера Нора, который в «Le Nouvel Observateur» в 1974 году написал: «Мы переживаем историю в осколках [= крошках]...» Нора, что ли, придумал всё раскрошить? Нет, он переиначил название книги философа и социолога Жоржа Фридмана «Труд в осколках» ("Le Travail en miettes", 1956). У последнего разделение труда и, далее, автоматизация труда приводили к тому, что труд рассыпался на осколки. Человек сталкивается с задачами в осколках (осколками задач) и перестаёт удовлетворяться результатами труда. Хотя Фридман верил в то, что дело поправимо, за прошедшие десятилетия осколков, пожалуй, стало ещё больше. Моя гипотеза, однако, состоит в том, что и Фридман не первым догадался высматривать осколки в окружающей среде. Это сделал Сёрен Кьеркегор, чья книга «Philosophiske Smuler» (1844; в рус. пер. «Философские крохи») появилась в переводе Поля Пети (Paul Petit) в 1947 году под названием "Les miettes philosophiques" — «Философские осколки (крохи)». У Кьеркегора это не только обозначение жанра (крупицы мудрости — типа опавших листьев), но и отражение основного вопроса — как вообще научиться истине, когда иметь своё мнение — это и слишком много, и слишком мало. Фридман, должно быть, прочитал французский перевод Кьеркегора и обрадовался: какой хороший образ — труд рассыпается на крошки, как философия у Кьеркегора. Пьер Нора, должно быть, прочитал Фридмана и обрадовался: какой хороший образ — история рассыпается на крошки, как труд у Фридмана. Где же крошки взял Кьеркегор? Рискну предположить, что Кьеркегор мог иметь в виду противопоставление хлеба и крошек, звучащее в Евангелии от Матфея (15:27) — «...и псы едят крохи, которые падают со стола господ их» (синодальный перевод, в датском переводе то же слово, что у Кьеркегора: "...de små Hunde æde jo dog også af de Smuler, som falde fra deres Herrers Bord"; во французском переводе, как положено, — les miettes: "les petits chiens mangent les miettes qui tombent de la table de leurs maîtres"). В евангельском сюжете женщина, у которой бесноватая дочь, вступает в спор с Иисусом и, между прочим, переубеждает Его, приводя аргумент о псах, поедающих крохи, в ответ на ремарку: «Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам». Крошки хлеба как метафора малой доли благодеяний — на почве осмысления этой оппозиции хлеба и крошек вполне мог сформироваться исполненный пессимизма взгляд Кьеркегора на достижимость истины — цельного хлеба (пафос против Гегеля). Далее образ развивался, в общем не изменяя своей генеалогии, — труд рассыпался на крошки в социологии труда, направленной против рациональной (фордовской и советской, всё равно) организации труда; история рассыпалась на крошки в историографии, направленной против гранд-нарративов. Всё это — от Кьеркегора до Досса — одна большая атака на модерн с культом рациональности во всех его формах — от Гегеля до «Краткого курса». Образ истории в осколках, возможно, восходит к спору, в котором Иисус уступил настойчивой женщине, нашедшей нужную риторику для демонстрации своей веры и утверждения своей материнской любви. И каждый раз, когда мы мы ужасаемся тому, что наша история в осколках, или просто бьём вдребезги стеклянную сахарницу, стоит помнить, что и такая история может кого-то переубедить.

1-10 of 121